Jean-Jacques RousseauЖан-Жак Руссо
22 passages and 1 weekly readingотрывков: 22, недельных чтений: 1
Each date opens its day beside the list, with these passages marked.Каждая дата открывает свой день рядом со списком, где отрывки этого автора отмечены.
3. Пускай ученые, философы придумывают свои предопределения, свои необходимые движения, пусть думают, что мир создался из ряда случайностей. Я вижу в мире то единство замысла, которое, несмотря на их утверждения, заставляет меня признавать единое начало. Всё равно, как если бы они мне сказали, что Илиада составилась из случайно брошенного типографского шрифта. Я бы не колеблясь сказал им на это: это неправда, хотя у меня нет никакой другой причины не верить в это, кроме той, что не могу верить в это.
«Всё это суеверие», говорят ученые. Может быть, и суеверие, — отвечаю я, — однако что может сделать ваш столь неясный рассудок против суеверия, которое убедительнее его?
Вы говорите: «Нет двух начал, духовного и телесного». Я говорю, что нет ничего общего между моей мыслью и деревом.
И, что забавнее всего, это то, что они сами себя взаимно разбивают своими софизмами и готовы присвоить душу скорее камням, чем признать ее в человеке.
3. Let the learned and the philosophers invent their predeterminations, their necessary motions; let them think that the world came about through a series of accidents. I see in the world that unity of design which, in spite of their assertions, compels me to acknowledge a single principle. It is just as if they told me that the Iliad had been composed out of printer’s type thrown down at random. I would say to them without hesitation: that is not true, although I have no other reason for not believing it except that I cannot believe it.
“All this is superstition,” say the learned. Superstition, perhaps — I answer — but what can your reasoning, so far from clear, do against a superstition that convinces more than it does?
You say: “There are not two principles, the spiritual and the bodily.” I say that there is nothing in common between my thought and a tree.
And what is most amusing of all is that they demolish one another with their own sophisms, and would sooner grant a soul to stones than acknowledge one in man.
Probably from Émile, ou De l’éducation, livre IV · joined by Tolstoy from several places (more).
Original · FrenchCeux qui nient l’unité d’intention qui se manifeste dans les rapports de toutes les parties de ce grand tout, ont beau couvrir leur galimatias d’abstractions, de coordinations, de principes généraux, de termes emblématiques ; quoi qu’ils fassent, il m’est impossible de concevoir un système d’êtres si constamment ordonnés, que je ne conçoive une intelligence qui l’ordonne.
Cependant, si l’on venait me dire que des caractères d’imprimerie projetés au hasard ont donné l’Enéide tout arrangée, je ne daignerais pas faire un pas pour aller vérifier le mensonge.
… je ne puis voir en lui qu’un sophiste de mauvaise foi, qui aime mieux donner le sentiment aux pierres que d’accorder une âme à l’homme.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911… yet if any one told me that printed characters scattered broadcast had produced the Aeneid all complete, I would not condescend to take a single step to verify this falsehood.
Source text: gutenberg.orgDetails
A likely source, not certain. Émile, ou De l’éducation, livre IV (Profession de foi du vicaire savoyard), Livre IV, the vicar’s second article of faith.
The unity of design, the printed characters thrown at random, and the sophist who would sooner give feeling to stones than a soul to man are in the vicar’s Profession of Faith. Rousseau names the Aeneid ("l’Enéide"); Tolstoy has the Iliad. The lines on superstition («Всё это суеверие») and on nothing in common between my thought and a tree were not found in the Profession; they may come from another text of Rousseau (the letter to M. de Franquières, 1769, was looked for and not obtained). Hence candidate.
5. Богатый и бедный, сильный и слабый, всякий неработающий человек — негодяй. Всякий человек должен научиться мастерству, настоящему ручному труду. Только работая можно узнать одну из лучших, чистых радостей. Отдых после труда и радость эта тем больше, чем тяжелее труд.
5. Rich or poor, strong or weak, every man who does not work is a scoundrel. Every man must learn a craft, real manual labor. Only by working can one come to know one of the best, purest joys. Rest after labor, and this joy, are the greater the harder the labor.
From Émile, ou De l’éducation, livre III · reworded by Tolstoy (more).
What changedRousseau’s “every idler is a thief” is followed by a lesson of Tolstoy’s own: everyone must learn manual labor, and the joy of rest is the greater the harder the work.
Original · FrenchTravailler est donc un devoir indispensable à l’homme social. Riche ou pauvre, puissant ou foible, tout citoyen oisif est un fripon.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911Man in society is bound to work; rich or poor, weak or strong, every idler is a thief.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, livre III, Livre III, on the duty of work (1782 edition).
The first sentence is Rousseau’s: "riche ou pauvre, puissant ou foible, tout citoyen oisif est un fripon" (Tolstoy: «негодяй»). The rest (everyone must learn a trade, real handwork; the joy of rest after labor, greater the harder the work) is Tolstoy’s development, signed «По Руссо»; Émile III argues for a manual trade but has no such sentences here.
2. Зачем лишать себя молитвы, этого средства против нашей слабости? Все душевные стремления, которые приближают нас к богу, освобождают нас от мысли о себе. Прося помощи у бога, мы научаемся находить эту помощь в себе. Не он изменяет нас, а мы изменяем себя, приближаясь к нему. Всё, чего мы просим у него, как должного, мы сами даем себе.
2. Why deprive ourselves of prayer, this remedy against our weakness? All the strivings of the soul that bring us nearer to God free us from the thought of ourselves. In asking God for help, we learn to find that help in ourselves. It is not he who changes us, but we who change ourselves as we draw near to him. All that we ask of him as our due, we ourselves give to ourselves.
From Julie, ou la Nouvelle Héloïse, part VI, letter VII · close to the original (more).
Original · FrenchA Dieu ne plaise que je m’ôte cette ressource contre mes faiblesses !
Tous les actes de l’entendement qui nous élèvent à Dieu nous portent au-dessus de nous-mêmes ; en implorant son secours, nous apprenons à le trouver.
Ce n’est pas lui qui nous change ; c’est nous qui changeons en nous élevant à lui. Tout ce qu’on lui demande comme il faut, on se le donne ; …
Source text: fr.wikisource.orgIn English · anonymous (Eloisa, 1810), 1810God forbid that I should deprive myself of that resource.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Julie, ou la Nouvelle Héloïse, part VI, letter VII (Saint-Preux to Julie), Sixième partie, Lettre VII. Réponse.
Close. Rousseau’s "A Dieu ne plaise que je m’ôte cette ressource" becomes a question («Зачем лишать себя молитвы»); "les actes de l’entendement" becomes «душевные стремления», and "nous portent au-dessus de nous-mêmes" «освобождают нас от мысли о себе». "Comme il faut" is rendered «как должного». The speaker is Saint-Preux.
4. Много говорит тот, кто мало знает; кто знает, тот больше молчит.
Бывает это оттого, что кто мало знает, считает важным всё то, что он знает, и хочет рассказать это всем. Тот же, кто много знает, знает и то, что можно знать еще гораздо больше того, что он знает, и потому говорит только, когда это нужно другим, а если его не спрашивают — молчит.
4. He who knows little talks much; he who knows mostly keeps silent.
This comes about because he who knows little thinks everything he knows important and wants to tell it to everyone. But he who knows much knows also that there is still far more to be known than he knows, and so he speaks only when others need it, and if he is not asked, he keeps silent.
From Émile, ou De l'éducation, Book IV · reworded by Tolstoy (more).
What changedThe learned man who “would have too much to say, and he sees that there is much more to be said” becomes one who knows “that there is still far more to be known than he knows,” and holding his peace becomes speaking “only when others need it.”
Original · FrenchIl parle peu parce qu’il ne se soucie gueres qu’on s’occupe de lui ; par la même raison, il ne dit que des choses utiles : …
Généralement les gens qui savent peu, parlent beaucoup, & les gens qui savent beaucoup, parlent peu : il est simple qu’un ignorant trouve important tout ce qu’il sait, & le dise à tout le monde.
Mais un homme instruit, n’ouvre pas aisément son répertoire : il auroit trop à dire, & il voit encore plus à dire après lui ; il se tait.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911People who know little are usually great talkers, while men who know much say little. It is plain that an ignorant person thinks everything he does know important, and he tells it to everybody. But a well-educated man is not so ready to display his learning; he would have too much to say, and he sees that there is much more to be said, so he holds his peace.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l'éducation, Book IV, Livre IV, Émile in society, on talkers (Collection complète des œuvres, Geneva 1782, t. IV); Foxley's translation, Book IV.
The first paragraph and the first half of the second follow Rousseau closely. The last sentence is reworked: 'il auroit trop à dire, & il voit encore plus à dire après lui ; il se tait' (he would have too much to say, and he sees still more to say after him; he keeps silent) becomes «знает и то, что можно знать еще гораздо больше того, что он знает, и потому говорит только, когда это нужно другим, а если его не спрашивают — молчит». Seeing more to say becomes knowing that there is more to know, and 'speaks only when others need it' comes from Rousseau's sentence a little earlier, that Émile 'ne dit que des choses utiles'. Signed «По Руссо».
7. В этом великом единении существ, где всё тихо говорит о боге, неверующий видит одно только вечное безмолвие.
7. In this great union of beings, where all things speak quietly of God, the unbeliever sees only an eternal silence.
From Julie, ou la Nouvelle Héloïse, Part V, Letter V · reworded by Tolstoy (more).
What changedJulie’s lament for her husband becomes a maxim: “l’infortuné Wolmar,” unhappy Wolmar, becomes “the unbeliever,” and “harmonie des êtres,” harmony of beings, becomes “union of beings.”
Original · French… le spectacle de la nature, si vivant, si animé pour nous, est mort aux yeux de l'infortuné Wolmar, et, dans cette grande harmonie des êtres où tout parle de Dieu d'une voix si douce, il n'aperçoit qu'un silence éternel.
Source text: fr.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Julie, ou la Nouvelle Héloïse, Part V, Letter V (Saint-Preux to Lord Edward), Part V, Letter V, Julie's words on Wolmar's unbelief.
Julie's lament for her husband made general: 'l'infortuné Wolmar' (unhappy Wolmar) becomes «неверующий» (the unbeliever), and the first clause, that the spectacle of nature 'is dead in his eyes', is dropped. 'Harmonie des êtres' becomes «единении существ» (union of beings) and 'd'une voix si douce' becomes «тихо». The anonymous English of 1810 (saved, sources/rousseau-eloisa-en-1810-3/) has the passage, but its scan is unreadable at this place.
3. Сколько средств, чтобы быть счастливым, сколько удобств, о которых не имели понятия наши предки! И что же, счастливы ли мы? Если малое число более счастливо, то большинство тем более несчастно. Увеличивая средства жизни для малого числа богатых, мы заставили большинство быть и считать себя несчастными. Какое может быть счастие, которое приобретается в ущерб счастию других!
3. How many means of being happy, how many comforts of which our ancestors had no idea! And what then — are we happy? If the few are happier, then the majority are all the more unhappy. By increasing the means of life for the small number of the rich, we have forced the majority to be unhappy and to think themselves unhappy. What happiness can there be that is acquired at the expense of the happiness of others!
Source not found yet (more).
Not found yet.
Not found. The thought (so many means of happiness unknown to our fathers, and are we happier? enlarging the means of life for the rich few has made the many unhappy) is in the vein of the Discours sur les sciences et les arts and the Préface de Narcisse, but no sentence with its wording was found in the texts searched.
Searched: Émile, Books II, III, and IV (1782 text) and Book IV (1852); Julie, Parts II, V, and VI; the Préface de Narcisse with the Dupont edition's 'Résumé de la querelle'; Masson's edition of the Profession de foi (1914) with its appendices; for «commodités», «nos pères», «plus heureux»; a web search for the French.
1. Человек разумный и скромный, с развитым, но ограниченным умом, чувствует свои пределы и не выходит из них и в этих пределах находит понятие своей души и своего творца, сознавая невозможность довести эти понятия до полной ясности и созерцать их так, как только чистый дух мог бы созерцать их. Он с покорностью останавливается перед ними и не дотрагивается до покрова, удовлетворяясь сознанием того, что стоит перед высоким существом. До этого предела только полезна и нужна философия. То, что сверх этого, есть праздные отвлеченности, не свойственные человеку, от которых воздерживается разумный человек и которые чужды человеку толпы.
Все народы мира знают и чтут бога; хотя каждый одевает его по-своему, но под всеми этими одеждами всё тот же бог.
Избранное меньшинство с более высокими требованиями учения, не удовлетворяясь данными простого здравого смысла, ищет бога более отвлеченного. Я не осуждаю этих людей. Но оно неправо, если, становясь на место всего человечества, это меньшинство утверждает, что бог скрыт от людей, потому что оно не видит его. Я признаю, что может случиться, что хитрые проделки людей могут на время убедить большинство, что нет бога, но эта мода не может продолжаться. И так или иначе, человек будет всегда нуждаться в боге. Если бы, противно закону природы, божество проявилось бы нам с еще большей очевидностью, я уверен, что люди, противные богу, придумали бы новые тонкости, чтобы отрицать его. Разум всегда подчиняется тому, чего требует сердце.
1. A reasonable and modest man, with a developed but limited mind, feels his limits and does not go beyond them, and within these limits he finds the idea of his soul and of his Creator, conscious of the impossibility of bringing these ideas to full clarity and of contemplating them as only a pure spirit could contemplate them. He stops before them in submission and does not touch the veil, content with the consciousness that he stands before a lofty being. Only up to this limit is philosophy useful and needed. Beyond it lie idle abstractions, not proper to man, from which the reasonable man abstains and which are foreign to the man of the crowd.
All the peoples of the world know and honor God; though each clothes him in its own way, beneath all these garments it is still the same God.
A chosen minority, with higher demands of learning, not satisfied with what plain common sense provides, seeks a more abstract God. I do not condemn these people. But this minority is wrong if, putting itself in the place of all humanity, it asserts that God is hidden from people because it does not see him. I admit that it may happen that people’s cunning tricks convince the majority for a time that there is no God, but this fashion cannot last. And one way or another, man will always need God. If, contrary to the law of nature, the Deity revealed himself to us still more plainly, I am sure that men opposed to God would invent new subtleties to deny him. Reason always submits to what the heart demands.
From Lettre à M. de Franquières · reworded by Tolstoy (more).
What changed“Le torrent de la mode et le jeu de l’intrigue,” fashion and intrigue, which spread “la secte philosophique,” become “people’s cunning tricks,” and “La raison prend à la longue le pli que le cœur lui donne,” in the long run reason takes the fold the heart gives it, becomes “Reason always submits to what the heart demands.”
Original · FrenchAlors, saisi de respect, il s'arrête et ne touche point au voile, content de savoir que l'Etre immense est dessous.
Tous les peuples de la terre connoissent et adorent Dieu, et, quoique chacun l'habille à sa mode, sous tous ces vétemens divers on trouve pourtant toujours Dieu.
Il peut arriver, j'en conviens, que le torrent de la mode et le jeu de l'intrigue étendent la secte philosophique, et persuadent un moment à la multitude qu'elle ne croit plus en Dieu; mais cette mode passagère ne peut durer, et comme qu'on s'y prenne il faudra toujours à la longue un Dieu à l'homme.
La raison prend à la longue le pli que le cœur lui donne …
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Lettre à M. de Franquières (15 January 1769), § 9; printed in P.-M. Masson's critical edition of La Profession de foi du vicaire savoyard (Fribourg and Paris, 1914), Appendices, V, pp. 518–519.
Most of § 9 of the letter, in order. Rousseau's opening contrast (the savage who does not know God and does not offend him, the philosopher who subtilizes until he knows nothing) and his sentence on the ordinary man who 'compose les dix-neuf vingtièmes du genre humain' and sings the psalm 'Cœli enarrant' are left out. Masson's text reads 'raisonnable et modéré', recording 'modeste' in his apparatus; Tolstoy's «разумный и скромный» answers to 'modeste'. Changed in sense: 'le torrent de la mode et le jeu de l'intrigue étendent la secte philosophique' (fashion and intrigue spread the philosophic sect) becomes «хитрые проделки людей» ('people's cunning tricks'); 'dans le nouveau Lycée on n'augmentât en même raison de subtilité pour la nier' (the new Lyceum, Rousseau's name for the philosophes, would grow subtler in proportion) becomes «люди, противные богу, придумали бы новые тонкости» ('people opposed to God would invent new subtleties'); 'La raison prend à la longue le pli que le cœur lui donne' (in the long run reason takes the fold the heart gives it) becomes «Разум всегда подчиняется тому, чего требует сердце» ('reason always submits to what the heart requires'). The saved text is an OCR of Masson's edition; 'vétemens' is its reading. No English translation of the letter is saved.
3. Тысячи путей ведут к заблуждению; к истине — только один.
3. Thousands of paths lead to error; to truth, only one.
Probably from Discours sur les sciences et les arts · shortened by Tolstoy (more).
Original · FrenchQue de dangers, que de fausses routes dans l’investigation des Sciences !
Le désavantage est visible : car le faux est susceptible d’une infinité de combinaisons ; mais la vérité n’a qu’une manière d’être.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · G. D. H. Cole, 1913What a number of wrong paths present themselves in the investigation of the sciences!
The disadvantages we lie under are evident; for falsehood is capable of an infinite variety of combinations; but the truth has only one manner of being.
Source text: gutenberg.orgTolstoy’s own version · Мысли мудрых людей на каждый деньТысячи путей ведут к заблуждению; к истине — только один.
Source text: tolstoy.ruRelated · Montaigne, Essais, livre I, ch. 9, Des menteursMais le revers de la verité a cent mille figures et un champ indefiny. Les Pythagoriens font le bien certain et finy, le mal infiny et incertain. Mille routtes desvoient du blanc, une y va.
Source text: fr.wikisource.orgDetails
A likely source, not certain. Discours sur les sciences et les arts (1750), part II, Geneva 1782 edition (Wikisource), second part; Cole's translation, part II.
The saying was not found in this form in Rousseau. The Circle repeats Tolstoy's Thoughts of Wise Men (1903), where it is signed «Ж.-Ж. Руссо»; the commentary of Jubilee vol. 40 does not name its source. The nearest Rousseau found is the First Discourse, which speaks of the 'fausses routes' of inquiry and says 'le faux est susceptible d'une infinité de combinaisons ; mais la vérité n'a qu'une manière d'être' (falsehood admits endless combinations; truth has one way of being); the saying may condense it. Its form, a thousand roads and one, is Montaigne's: 'Mille routtes desvoient du blanc, une y va' (a thousand roads lead away from the mark, one leads to it; Essais I.9, Cotton: 'There are a thousand ways to miss the white, there is only one to hit it'). Searched: Rousseau's Émile (books II–IV), Julie, the Narcisse preface and the Profession de foi as saved, Boiste's Dictionnaire universel (1851), web searches for 'mille chemins' and 'mille routes' with 'erreur' and 'vérité', and for the English 'a thousand paths lead to error'.
6. Бесчувственность богачей не так жестока, как их сострадание.
6. The callousness of the rich is not so cruel as their compassion.
From Julie, ou la Nouvelle Héloïse, Part VI, Letter VIII · reworded by Tolstoy (more).
What changedJulie’s words on the professed devout, whose pity is crueler than even “the insensibility of the rest of the world,” are turned on the rich: “The callousness of the rich is not so cruel as their compassion.”
Original · FrenchMais ce qui m’a donné le plus d’éloignement pour les dévots de profession, c’est cette âpreté de mœurs qui les rend insensibles à l’humanité, c’est cet orgueil excessif qui leur fait regarder en pitié le reste du monde.
… ils plaignent les autres d’un ton si cruel, leur justice est si rigoureuse, leur charité est si dure, leur zèle est si amer, leur mépris ressemble si fort à la haine, que l’insensibilité même des gens du monde est moins barbare que leur commisération.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · anonymous (William Kenrick's translation of 1761), 1795If ever they condeſcend to ſtoop from their imaginary elevation to do an act of charity, it is always done in a manner extremely mortifying to the object …
… their contempt ſo much like hatred, that even the inſenfibility of the reſt of thc world is leſs cruel than their pity.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Julie, ou la Nouvelle Héloïse, Part VI, Letter VIII (Julie to Saint-Preux), Wikisource text, Sixième partie, Lettre VIII; the English of 1795 (Dublin), vol. IV.
Rousseau's words, turned against another class; Tolstoy signs it «По Руссо». In Julie's letter it is the professed devout ('les dévots de profession') whose pity is so cruel 'que l'insensibilité même des gens du monde est moins barbare que leur commisération' (that even worldly people's insensibility is less barbarous than their commiseration). Tolstoy makes both halves the rich: «Бесчувственность богачей не так жестока, как их сострадание» ('the insensibility of the rich is not as cruel as their compassion'), for May 28's thoughts on wealth. 'Moins barbare' becomes «не так жестока». The saved English scan has OCR errors ('inſenfibility', 'thc').
7. Всякая злость происходит от бессилия.
7. All spite comes from powerlessness.
From Émile, ou De l'éducation, Book I · close to the original (more).
Original · FrenchToute méchanceté vient de faiblesse ; l’enfant n’est méchant que parce qu’il est faible ; rendez-le fort, il sera bon : celui qui pourrait tout ne ferait jamais de mal.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911All wickedness comes from weakness. The child is only naughty because he is weak; make him strong and he will be good; if we could do everything we should never do wrong.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l'éducation, Book I, Book I, on Hobbes's 'enfant robuste' (Wikisource text of the 1852 edition); Foxley's translation, Book I.
The first clause of the sentence, word for word: «Всякая злость происходит от бессилия» renders 'Toute méchanceté vient de faiblesse'. Rousseau goes on to the child, who is wicked only because he is weak; Tolstoy keeps the general rule.
4. Так же, как противно закону природы то, чтобы дитя управляло взрослыми или безумный мудрым человеком, так же противно закону природы и то, чтобы горсть людей была пресыщена излишествами, в то время как голодная толпа не имеет необходимого.
4. Just as it is contrary to the law of nature for a child to rule over adults, or a madman over a wise man, so too it is contrary to the law of nature for a handful of people to be glutted with superfluities while the hungry crowd lacks what is necessary.
From Discours sur l'origine et les fondements de l'inégalité parmi les hommes · close to the original (more).
Original · French… puisqu’il est manifestement contre la Loi de Nature, de quelque manière qu’on la définisse, qu’un enfant commande à un vieillard, qu’un imbécile conduise un homme sage, et qu’une poignée de gens regorge de superfluités, tandis que la multitude affamée manque du nécessaire.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · G. D. H. Cole, 1913… since it is plainly contrary to the law of nature, however defined, that children should command old men, fools wise men, and that the privileged few should gorge themselves with superfluities, while the starving multitude are in want of the bare necessities of life.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours sur l'origine et les fondements de l'inégalité parmi les hommes (1755), part II, The Discourse's closing sentence (Œuvres, Philosophie, Paris, 1823, on Wikisource); Cole's translation, the end of part II.
The last clause of the Discourse, translated closely and made a sentence of its own. Rousseau's child commands 'un vieillard' (an old man), in the Russian «взрослыми» (grown people); his 'imbécile' (fool) is «безумный» (a madman); 'de quelque manière qu'on la définisse' (however it be defined) is dropped.
4. Совесть! ты — божественный, бессмертный и небесный голос, ты — единственный верный руководитель невежественного и ограниченного, но разумного и свободного существа, ты — непогрешимый судья добра, ты одна делаешь человека подобным богу! От тебя превосходство его природы и нравственность его поступков. Без тебя нет во мне ничего, возвышающего меня над животным, кроме печального преимущества путаться в заблуждениях вследствие беспорядочного рассудка и разума без руководства.
4. Conscience! you are the divine, immortal, and heavenly voice, you are the one sure guide of an ignorant and limited, but rational and free being, you are the infallible judge of good, you alone make man like God! From you come the excellence of his nature and the morality of his actions. Without you there is nothing in me that raises me above the animal, except the sad privilege of getting entangled in errors through a disordered understanding and a reason without guidance.
From Émile, ou De l'éducation, Book IV: Profession de foi du vicaire savoyard · close to the original (more).
Original · FrenchConscience ! conscience ! instinct divin ; immortelle & céleste voix, guide assuré d’un être ignorant & borné, mais intelligent & libre ; juge infaillible du bien & du mal, qui rends l’homme semblable à Dieu ; c’est toi qui fais l’excellence de sa nature & la moralité de ses actions ; sans toi je ne sens rien en moi qui m’éleve au-dessus des bêtes, que le triste privilege de m’égarer d’erreurs en erreurs à l’aide d’un entendement sans regle, & d’une raison sans principe.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911Conscience! Conscience! Divine instinct, immortal voice from heaven; sure guide for a creature ignorant and finite indeed, yet intelligent and free; infallible judge of good and evil, making man like to God! In thee consists the excellence of man's nature and the morality of his actions; apart from thee, I find nothing in myself to raise me above the beasts--nothing but the sad privilege of wandering from one error to another, by the help of an unbridled understanding and a reason which knows no principle.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l'éducation, Book IV: Profession de foi du vicaire savoyard, Book IV, the Vicar's apostrophe to conscience (Geneva edition of 1782, Wikisource); Foxley's translation, Book IV.
The whole apostrophe, translated closely. Rousseau's 'instinct divin; immortelle & céleste voix' (divine instinct; immortal and heavenly voice) becomes one «божественный, бессмертный и небесный голос»; 'guide assuré' (sure guide) is «единственный верный руководитель» (the one sure guide); 'juge infaillible du bien & du mal' is «непогрешимый судья добра». The Jubilee list of the Circle's sources names A. A. Rusanova's Russian of the Profession de foi (Посредник, 1903), which was not seen.
1. Говорят, что в человеке особенно сильно желание сохранения своей жизни. Это справедливо. Но большая доля этого желания воспитана людьми. Человек по природе своей заботится о сохранении своей жизни только в той мере, в которой он имеет для этого средства. Как только он чувствует себя лишенным этих средств, он успокаивается и перестает бесполезно мучиться. Средство покорности дано нам самой природой. Дикие, так же, как и животные, не отбиваются от смерти и переносят ее без жалоб. Когда же это средство утеряно, устанавливается другое, происходящее от разума, но немногие пользуются им.
1. It is said that in man the desire to preserve his life is especially strong. This is true. But a great part of this desire has been cultivated by people. By his nature man cares for the preservation of his life only so far as he has the means for it. As soon as he feels himself deprived of these means, he grows calm and stops tormenting himself uselessly. The means of resignation is given to us by nature itself. Savages, like animals, do not struggle against death, and they bear it without complaint. But when this means is lost, another takes its place, one that comes from reason; but few make use of it.
From Émile, ou De l'éducation, Book II · close to the original (more).
Original · FrenchOn croit que l’homme a un vif amour pour sa conservation, & cela est vrai ; mais on ne voit pas que cet amour, tel que nous le sentons, est en grande partie l’ouvrage des hommes.
Naturellement l’homme ne s’inquiete pour se conserver qu’autant que les moyens en sont en son pouvoir ; sitôt que ces moyens lui échappent, il se tranquillise & meurt sans se tourmenter inutilement.
La premiere loi de la résignation nous vient de la nature. Les Sauvages, ainsi que les bêtes, se débattent fort peu contre la mort, & l’endurent presque sans se plaindre.
Cette loi détruite, il s’en forme une autre qui vient de la raison ; mais peu savent l’en tirer, & cette résignation factice n’est jamais aussi pleine & entiere que la premiere.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911Man is credited with a strong desire for self-preservation, and this desire exists; but we fail to perceive that this desire, as felt by us, is largely the work of man.
Nature teaches us the first law of resignation. Savages, like wild beasts, make very little struggle against death, and meet it almost without a murmur. When this natural law is overthrown reason establishes another, but few discern it, and man's resignation is never so complete as nature's.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l'éducation, Book II, Book II, on medicine and the fear of death (Geneva edition of 1782, Wikisource); Foxley's translation, Book II.
Five sentences in order, translated closely. Rousseau's man who sees the means of survival escape him 'se tranquillise & meurt sans se tourmenter inutilement' (grows calm and dies without useless torment); the Russian keeps the calm and drops the dying («он успокаивается и перестает бесполезно мучиться»). 'La premiere loi de la résignation' becomes «Средство покорности» (the means of submission), and the last clause, that this acquired resignation is never as full as the first, is left out.
2. Мы живем в век философии, наук и разума. Кажется, что все науки соединились, чтобы осветить путь в этом лабиринте человеческой жизни. Огромные библиотеки открыты для всех, везде гимназии, школы, университеты дают нам с детства возможность воспользоваться мудростью людей, проявившейся в продолжение тысячелетий. Всё, казалось бы, содействует образованию нашего ума и утверждению разума. Что же, стали ли мы лучше или мудрее от всего этого? Лучше ли мы знаем путь и назначение нашего призвания? Лучше ли мы знаем, в чем наши обязанности и, главное, благо жизни? Что приобрели мы от всего этого тщетного знания, кроме вражды, ненависти, неизвестности и сомнений? Всякое религиозное учение и секта доказывает, что она одна нашла истину. Всякий писатель один знает, в чем наше благо. Один доказывает нам, что нет тела, другой — что нет души, третий — что между душой и телом нет связи, четвертый — что человек животное, пятый — что бог только зеркало.
2. We live in an age of philosophy, of the sciences, and of reason. It seems that all the sciences have joined together to light the way through this labyrinth of human life. Huge libraries are open to all; everywhere academies, schools, and universities give us from childhood the chance to make use of the wisdom that people have shown over thousands of years. Everything, it would seem, contributes to the education of our minds and the strengthening of reason. Well, then, have we become better or wiser from all this? Do we know better the way and the purpose of our calling? Do we know better what our duties are and, above all, what the good of life is? What have we gained from all this vain knowledge, except enmity, hatred, uncertainty, and doubts? Every religious teaching and sect proves that it alone has found the truth. Every writer is the only one who knows what our good is. One proves to us that there is no body, another that there is no soul, a third that there is no connection between soul and body, a fourth that man is an animal, a fifth that God is only a mirror.
From Lettres morales · shortened by Tolstoy (more).
Original · French… nous vivons dans le climat et dans le siècle de la philosophie et de la raison. Les lumières de toutes les sciences semblent se réunir à la fois pour éclairer nos yeux et nous guider dans cet obscur labyrinthe de la vie humaine.
… d'immenses bibliothèques sont ouvertes au public, des multitudes de collèges et d'universités nous offrent dès l'enfance l'expérience et la méditation de quatre mille ans.
Qu'avons-nous acquis à tout ce vain savoir, sinon des querelles, des haines, de l'incertitude et des doutes? Chaque secte est la seule qui ait trouvé la vérité; …
L'un nous prouve qu'il n'y a point de corps, un autre qu'il n'y a point d'âmes, un autre que l'âme n'a nul rapport au corps, …
Source text: archive.orgTolstoy’s own version · Путь жизниМы живем в век философии, наук и разума. Кажется, что все науки соединились, чтобы осветить нам путь в этом лабиринте человеческой жизни.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Lettres morales (Lettres sur la vertu et le bonheur, 1757–1758), letter II, G. Streckeisen-Moultou, ed., Œuvres et correspondance inédites de J.-J. Rousseau (Paris, 1861), pp. 143–144.
From the second of Rousseau's letters to Sophie (Mme d'Houdetot) on virtue and happiness, unpublished in his lifetime and first printed by Streckeisen-Moultou in 1861; condensed. Left out: 'Les plus beaux génies de tous les âges réunissent leurs leçons pour nous instruire' and the sentence on the immortality, glory, and riches that reward teachers. 'Dans le climat et dans le siècle de la philosophie' becomes «в век философии»; 'la méditation de quatre mille ans' (the reflection of four thousand years) «в продолжение тысячелетий»; 'chaque livre contient exclusivement les préceptes de la sagesse; chaque auteur est le seul qui nous enseigne ce qui est bien' (each book alone holds wisdom's precepts; each author alone teaches us what is good) becomes «Всякий писатель один знает, в чем наше благо». Rousseau's list ends 'un autre que l'homme est une bête, un autre que Dieu est un miroir', the Russian's «четвертый — что человек животное, пятый — что бог только зеркало»; the scan reads 'bète' there, so the excerpt stops before it. The thought ends where Rousseau goes on ('Il n'y a point de maxime si absurde...'). Masson quotes the same lines in his edition of the Profession de foi (1914, saved), as from the second letter to Sophie. Tolstoy printed the thought again in The Path of Life, word for word. No English translation was found.
4. Ты ищешь причину зла. Она только в тебе.
4. You are looking for the cause of evil. It is in you alone.
From Émile, ou De l'éducation, Book IV: Profession de foi du vicaire savoyard · reworded by Tolstoy (more).
What changedThe Vicar’s apostrophe, “O Man! seek no further for the author of evil; thou art he,” becomes a statement, “You are looking for the cause of evil. It is in you alone”: the author of evil becomes its cause, and “alone” is added. †
† An intermediate translation may have made this change.
Original · FrenchHomme, ne cherche plus l’auteur du mal ; cet auteur c’est toi-même.
Il n’existe point d’autre mal que celui que tu fais ou que tu souffres, & l’un & l’autre te vient de toi.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911O Man! seek no further for the author of evil; thou art he.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l'éducation, Book IV: Profession de foi du vicaire savoyard, Book IV, the Vicar on the origin of evil (Geneva edition of 1782, Wikisource); Foxley's translation, Book IV.
The Savoyard Vicar's apostrophe, reworded: 'Homme, ne cherche plus l'auteur du mal ; cet auteur c'est toi-même' (Man, seek no further for the author of evil; that author is yourself) becomes «Ты ищешь причину зла. Она только в тебе» (you seek the cause of evil; it is only in you). The command becomes a statement, 'l'auteur' (the author) becomes «причину» (the cause), and «только» (only) is added; the next sentence of the Vicar's, that there is no evil but the evil you do or suffer and both come from you, carries the 'only'. The Jubilee list of the Circle's sources names A. A. Rusanova's Russian of the Profession de foi («Исповедание веры савойского викария», Посредник, 1903), not found online, so whether the wording is hers or Tolstoy's is not known.
1. Тот, кто первый, огородив кусок земли, решился сказать: «Эта земля моя», и встретил людей столь простых, что они могли поверить этому, — этот человек был первый основатель того гражданского общества, которое существует теперь. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий, ужасов избавил бы человечество тот, кто, вырвав колья и заровняв канаву, сказал бы: «Берегитесь, не верьте этому обманщику; вы пропали, если забудете, что земля не может принадлежать никому и что плоды ее принадлежат всем».
1. He who first fenced off a piece of land and made bold to say, “This land is mine,” and found people simple enough to believe it — that man was the first founder of the civil society that exists now. How many crimes, wars, murders, miseries, and horrors would humanity have been spared by one who, pulling up the stakes and filling in the ditch, had said: “Beware, do not believe this impostor; you are lost if you forget that the earth can belong to no one and that its fruits belong to all.”
From Discours sur l'origine et les fondements de l'inégalité parmi les hommes · close to the original (more).
Original · FrenchLe premier qui, ayant enclos un terrain, s’avisa de dire : Ceci est à moi , et trouva des gens assez simples pour le croire, fut le vrai fondateur de la société civile.
Que de crimes, de guerres, de meurtres, que de misères et d’horreurs n’eût point épargnés au genre humain celui qui, arrachant les pieux ou comblant le fossé, eût crié à ses semblables : Gardez-vous d’écouter cet imposteur ; vous êtes perdus, si vous oubliez que les fruits sont à tous, et que la terre n’est à personne !
Source text: fr.wikisource.orgIn English · G. D. H. Cole, 1913The first man who, having enclosed a piece of ground, bethought himself of saying This is mine, and found people simple enough to believe him, was the real founder of civil society.
From how many crimes, wars and murders, from how many horrors and misfortunes might not any one have saved mankind, by pulling up the stakes, or filling up the ditch, and crying to his fellows, "Beware of listening to this impostor; you are undone if you once forget that the fruits of the earth, belong to us all, and the earth itself to nobody."
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours sur l'origine et les fondements de l'inégalité parmi les hommes (1755), Part II, opening paragraph; Cole's translation, The Second Part.
The first two sentences of the second part of the Discourse on Inequality, translated closely. Two changes: 'le vrai fondateur de la société civile' (the true founder of civil society) becomes «первый основатель того гражданского общества, которое существует теперь» (the first founder of the civil society that exists now), and Rousseau's last clause is turned around, 'les fruits sont à tous, et que la terre n’est à personne' (the fruits are everyone's and the earth is no one's) becoming «земля не может принадлежать никому и что плоды ее принадлежат всем» (the earth cannot belong to anyone and its fruits belong to all).
5. Как на одно из доказательств того, что мясная пища не свойственна человеку, можно указать на равнодушие к ней детей и на предпочтение, которое они всегда оказывают овощам, молочным блюдам, печеньям, фруктам и т. п.
5. As one of the proofs that meat is not a food natural to man, one may point to the indifference of children to it and to the preference they always show for vegetables, dairy dishes, pastries, fruit, and the like.
From Émile, ou De l'éducation · close to the original (more).
Original · FrenchUne des preuves que le goût de la viande n’est pas naturel à l’homme, est l’indifférence que les enfans ont pour ce mets là, & la préférence qu’ils donnent tous à des nourritures végétales, telles que le laitage, la pâtisserie, les fruits, &c.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911The indifference of children towards meat is one proof that the taste for meat is unnatural; their preference is for vegetable foods, such as milk, pastry, fruit, etc.
Source text: gutenberg.orgRelated · Howard Williams, The Ethics of Diet: A Catena of Authorities Deprecatory of the Practice…One of the proofs that the taste of flesh is not natuial to man is the indifference which children exhibit for that sort of meat, and the preference they all give to vegetable foods …
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l'éducation (1762), Book II, Book II, on children's food (Geneva edition of 1782, Wikisource); Foxley's translation, Book II; quoted in Howard Williams, The Ethics of Diet (1883), p. 162.
One sentence of Émile, Book II, translated closely. 'Nourritures végétales, telles que le laitage, la pâtisserie, les fruits' (plant foods such as milk dishes, pastry, fruit) becomes «овощам, молочным блюдам, печеньям, фруктам» (vegetables, milk dishes, pastries, fruit): the general term becomes the first item of the list; and 'qu’ils donnent tous' (which they all give) becomes «которое они всегда оказывают» (which they always show). Howard Williams quotes the sentence and the rest of Rousseau's paragraph in The Ethics of Diet (p. 162; the scan reads 'natuial'), which the Jubilee list of the Circle's sources names in its Russian translation («Этика пищи», Посредник, 1893), beside T. Tolstaya's «250 мыслей философов, поэтов и ученых о вегетарианстве и воздержании» (1903); either may have been Tolstoy's way to it. The Russian has nothing that decides between Rousseau's French and Williams's English.
1. «Совесть! Детские заблуждения, предрассудки воспитания, — слышу я дружные голоса мнимых мудрецов. — В уме человека нет ничего, кроме того, что дано опытом», — говорят они.
Даже больше, они отвергают очевидное и всеобщее согласие всех народов, и против поразительного единства суждения всех людей о том, что добро и что зло, они разыскивают какой-нибудь известный им одним пример (как будто свойства всех людей могут быть уничтожены извращением какого-нибудь описываемого путешественником темного народца), и полагают, что как только доказано, что есть уроды, то общее свойство всего человечества уже ничего не значит. «Все, — говорят они, — если содействуют общему благу, то делают это только ради своей выгоды». — Но почему же есть люди, которые служат общему благу для своей явной невыгоды? Как это идти на смерть ради своей выгоды?
Конечно, каждый действует для своего блага, но если нет нравственного, духовного блага, то объяснить выгодой можно только поступки злых людей. Какая ужасная философия была бы та, при которой нельзя было бы объяснить добродетельные поступки иначе, как подыскав для них подлые побуждения.
Совесть! Да, совесть верный судья добра и зла, совесть — это то, что делает человека подобным богу, только совесть составляет превосходство природы человека. Без совести в человеке нет ничего, что возвышало бы его над животным, кроме печального преимущества блуждать без какого-нибудь руководства от заблуждения к заблуждению.
1. “Conscience! The errors of childhood, the prejudices of upbringing!” I hear the would-be sages cry in chorus. “There is nothing in the human mind but what experience has put there,” they say.
They go further still. They reject the plain and universal agreement of all nations; against the striking unanimity of all mankind’s judgment of what is good and what is evil, they hunt out some example known only to themselves — as if the nature common to all men could be canceled by the perversity of some benighted tribe described by a traveler — and they suppose that once it is shown that monsters exist, the common nature of all humanity counts for nothing. “Everyone who works for the common good,” they say, “does it only for his own advantage.” Then why are there people who serve the common good to their own evident loss? How does one go to one’s death for one’s own advantage?
Of course everyone acts for his own good; but if there is no moral, spiritual good, then self-interest can explain only the deeds of the wicked. What a dreadful philosophy it would be that could account for virtuous deeds only by hunting up base motives for them!
Conscience! Yes, conscience is the sure judge of good and evil; conscience is what makes man like God; conscience alone is the excellence of man’s nature. Without conscience there is nothing in man to raise him above the beasts, except the sad privilege of wandering without any guide from error to error.
From Émile, ou De l’éducation, Book IV: Profession de foi du vicaire savoyard · shortened by Tolstoy (more).
Original · FrenchMais à ce mot j’entends s’élever de toutes parts la clameur des prétendus sages : erreurs de l’enfance, préjugés de l’éducation, s’écrient-ils tous de concert ! Il n’y a rien dans l’esprit humain que ce qui s’y introduit par l’expérience ; & nous ne jugeons d’aucune chose que sur des idées acquises. Ils font plus ; cet accord évident & universel de toutes les Nations, ils l’osent rejetter ; & contre l’éclatante uniformité du jugement des hommes, ils vont chercher dans les ténebres quelque exemple obscur & connu d’eux seuls, comme si tous les penchans de la Nature étoient anéantis par la dépravation d’un peuple, & que sitôt qu’il est des monstres, l’espece ne fût plus rien.
Que lui sert de donner aux plus suspects voyageurs l’autorité qu’il refuse aux Écrivains les plus célebres ?
Chacun, dit-on, concourt au bien public pour son intérêt ; mais d’où vient donc que le juste y concourt à son préjudice ? Qu’est-ce qu’aller à la mort pour son intérêt ? Sans doute nul n’agit que pour son bien ; mais s’il n’est un bien moral dont il faut tenir compte, on n’expliquera jamais par l’intérêt propre que les actions des méchans. Il est même à croire qu’on ne tentera point d’aller plus loin. Ce seroit une trop abominable philosophie que celle où l’on seroit embarrassé des actions vertueuses ; où l’on ne pourroit se tirer d’affaire qu’en leur controuvant des intentions basses & des motifs sans vertu …
Conscience ! conscience ! instinct divin ; immortelle & céleste voix, guide assuré d’un être ignorant & borné, mais intelligent & libre ; juge infaillible du bien & du mal, qui rends l’homme semblable à Dieu ; c’est toi qui fais l’excellence de sa nature & la moralité de ses actions ; sans toi je ne sens rien en moi qui m’éleve au-dessus des bêtes, que le triste privilege de m’égarer d’erreurs en erreurs à l’aide d’un entendement sans regle, & d’une raison sans principe.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911But at this word I hear the murmurs of all the wise men so-called. Childish errors, prejudices of our upbringing, they exclaim in concert! There is nothing in the human mind but what it has gained by experience; and we judge everything solely by means of the ideas we have acquired. They go further; they even venture to reject the clear and universal agreement of all peoples, and to set against this striking unanimity in the judgment of mankind, they seek out some obscure exception known to themselves alone; as if the whole trend of nature were rendered null by the depravity of a single nation, and as if the existence of monstrosities made an end of species.
To what purpose does he credit the most untrustworthy travellers, while he refuses to believe the greatest writers?
Self-interest, so they say, induces each of us to agree for the common good. But how is it that the good man consents to this to his own hurt? Does a man go to death from self-interest? No doubt each man acts for his own good, but if there is no such thing as moral good to be taken into consideration, self-interest will only enable you to account for the deeds of the wicked; possibly you will not attempt to do more. A philosophy which could find no place for good deeds would be too detestable; you would find yourself compelled either to find some mean purpose, some wicked motive …
Conscience! Conscience! Divine instinct, immortal voice from heaven; sure guide for a creature ignorant and finite indeed, yet intelligent and free; infallible judge of good and evil, making man like to God! In thee consists the excellence of man's nature and the morality of his actions; apart from thee, I find nothing in myself to raise me above the beasts--nothing but the sad privilege of wandering from one error to another, by the help of an unbridled understanding and a reason which knows no principle.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV: Profession de foi du vicaire savoyard, Book IV, Profession de foi du vicaire savoyard, the passage on conscience; Collection complète des œuvres (Genève, 1782), t. V, pp. 58–62.
Three of Rousseau's paragraphs condensed, skipping the four that come between the second and the closing apostrophe. Tolstoy drops the apostrophe to Montaigne but folds its "suspect travellers" into a parenthesis, adds "spiritual" to Rousseau's "moral good", and trims the epithets of the apostrophe ("divine instinct, immortal and heavenly voice", "infallible judge") to a "true judge of good and evil"; his likely intermediary was A. A. Rusanova's 1903 Russian translation (vol. 42 source list).
The week’s reading after Недельное чтение после October 2727 октября
4. Развитие науки не содействует очищению нравов. У всех народов, жизнь которых мы знаем, развитие наук содействовало развращению народов. То, что мы теперь думаем противное, происходит от того, что мы смешиваем наши пустые и обманчивые знания с истинным высшим знанием. Наука, в ее отвлеченном смысле, наука вообще, не может не быть уважаема, но теперешняя наука, то, что безумцы называют наукой, достойна только насмешки и презрения.
4. The development of science does not help to purify morals. Among all the peoples whose life we know, the development of the sciences has helped to corrupt them. That we now think the opposite comes from our confusing our empty and deceptive knowledge with true, higher knowledge. Science in its abstract sense, science in general, cannot but be respected; but present-day science, what madmen call science, deserves only mockery and contempt.
From Préface de Narcisse · joined by Tolstoy from several places (more).
Original · FrenchJe commençai par les faits, et je montrai que les mœurs ont dégénéré chez tous les peuples du monde, à mesure que le goût de l'étude et des lettres s'est étendu parmi eux.
Je fis voir que la source de nos erreurs sur ce point vient de ce que nous confondons nos vaines et trompeuses connaissances avec la souveraine Intelligence qui voit d'un coup d'œil la vérité de toutes choses. La science, prise d'une manière abstraite, mérite toute notre admiration. La folle science des hommes n'est digne que de risée et de mépris.
Source text: fr.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Préface de Narcisse (1753), printed as «Résumé de la querelle» in the Dupont edition of the Discours sur les sciences et les arts, Œuvres complètes, P. Dupont, 1823, t. 1, pp. 171–195, the summary of the First Discourse's argument.
Rousseau's own résumé of his First Discourse. Tolstoy's opening sentence answers the Academy's question (whether the sciences have helped to purify morals); the rest follows Rousseau's sentences in order. He turns «la souveraine Intelligence qui voit … la vérité de toutes choses» into «истинным высшим знанием», and «la folle science des hommes» into 'today's science, what fools call science' — a sharpening. No public-domain English translation was consulted.
5. Человек очень силен, когда он хочет быть только тем, что он есть, и очень слаб, когда хочет подняться выше человечества.
5. Man is very strong when he wants to be only what he is, and very weak when he wants to rise above mankind.
From Émile, ou De l'éducation, Book II · close to the original (more).
Original · FrenchL'homme est très-fort quand il se contente d'être ce qu'il est : il est très-foible quand il veut s'élever au-dessus de l'humanité.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911When man is content to be himself he is strong indeed; when he strives to be more than man he is weak indeed.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l'éducation, Book II, Livre II (Collection complète des œuvres, Genève 1782).
Faithful word for word; only «se contente d'être» becomes «хочет быть только».
1. Незнание никогда не делает зла; пагубно только заблуждение. Заблуждаются же люди не потому, что не знают, а потому, что воображают себя знающими.
1. Ignorance never does harm; only error is ruinous. And people err not because they do not know, but because they imagine they know.
From Émile, ou De l'éducation, Book III · close to the original (more).
Original · FrenchSouviens-toi, souviens-toi sans cesse que l'ignorance n'a jamais fait de mal, que l'erreur seule est funeste, & qu'on ne s'égare point par ce qu'on ne sait pas, mais par ce qu'on croit savoir.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911Keep this truth ever before you--Ignorance never did any one any harm, error alone is fatal, and we do not lose our way through ignorance but through self-confidence.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l'éducation, Book III, Livre III (Collection complète des œuvres, Genève 1782), on teaching geometry; Foxley's translation, Book III.
Faithful to the French; only Rousseau's 'remember, remember always' is dropped and 'what one thinks one knows' becomes 'imagine themselves knowing'.
1. Против всего можно устоять, но не против доброты.
1. One can hold out against everything, but not against kindness.
From Julie, ou la Nouvelle Héloïse, Part II, Letter V · close to the original (more).
Original · French… c'est le don d'aimer, mon enfant, qui te fait aimer. On peut résister à tout, hors à la bienveillance ; et il n'y a point de moyen plus sûr d'acquérir l'affection des autres, que de leur donner la sienne.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · anonymous (the 1761 version usually credited to William Kenrick), 1810Every other charm may be withstood, but benevolence is irresistible ; and there is no method so sure to obtain the love of others, as that of having an affection for them.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Julie, ou la Nouvelle Héloïse, Part II, Letter V (Claire to Julie), Deuxième partie, Lettre V, «Réponse».
The first half of one sentence in Claire's letter to Julie: 'one can resist everything except benevolence'. Tolstoy renders «bienveillance» as «доброта» (kindness) and leaves out the rest ('there is no surer way to win others' affection than to give them one's own'). Not in Émile; Quitard's Dictionnaire des proverbes quotes the sentence as Rousseau's without a title.
Translation note. The Jubilee text breaks the italics at the comma; the English sets the line as one.