1Februaryфевраля · 1-е февраля
Никакие рассуждения не могут свести духовное к вещественному и объяснить происхождение духовного от вещественного.
No reasoning can reduce the spiritual to the material or explain how the spiritual arises from the material.
1. Человек считает собою и свое тело и свою душу. Но заботится человек всегда, особенно в молодости, только о теле. А между тем главное в каждом человеке — не тело, а душа. И потому заботиться должно больше всего не о теле, а о душе. Привыкни к этому, вспоминай чаще, что жизнь твоя в духе, соблюдай его от всякой житейской грязи, не давай плоти подавлять его, подчини тело духу, и тогда ты исполнишь свое назначение и проживешь жизнь радостно.
1. Man regards both his body and his soul as himself. But man always, especially in youth, cares only for the body. And yet the chief thing in every man is not the body but the soul. And so one must care most of all not for the body but for the soul. Accustom yourself to this, remember more often that your life is in the spirit, guard it from all the filth of everyday life, do not let the flesh stifle it, subject the body to the spirit, and then you will fulfill your calling and live your life joyfully.
Probably from Meditations · reworded by Tolstoy .
Not in Leo Tolstoy as EditorMarcus Aurelius is only a candidate: the nearest passage, II.2, has neither youth’s care for the body nor the promise at the end, and Urusov’s Russian, which Tolstoy read, was not searched.
Original · Ancient GreekὍ τί ποτε τοῦτό εἰμι, σαρκία ἐστὶ καὶ πνευμάτιον καὶ τὸ ἡγεμονικόν.
Source text: raw.githubusercontent.comIn English · George Long, 1862Whatever this is that I am, it is a little flesh and breath, and the ruling part.
The third, then, is the ruling part; consider thus: Thou art an old man; no longer let this be a slave, no longer be pulled by the strings like a puppet to unsocial movements, no longer be either dissatisfied with thy present lot, or shrink from the future.
Source text: gutenberg.orgDetails
A likely source, not certain. Meditations, probably II.2.
A free paraphrase; the passage is not certain. The nearest is II.2: a man is flesh, breath, and the ruling part; despise the flesh, and let the ruling part no longer be a slave. Tolstoy reduces the three parts to body and soul, and adds youth's care for the body, "keep it from all worldly dirt", and the promise of fulfilling one's calling and living joyfully, none of which is in II.2. The entry is not in Thoughts of Wise Men (1903). Tolstoy's Marcus was Urusov's free Russian (1882; saved only as a PDF scan in sources/marcus-urusov-1882, not searched), whose wording may be closer.
Translation note. The Russian italic is broken at the punctuation and once leaves «не», “not”, upright, which looks like a slip; the English sets the entry as one span.
2. Всё дело в том: верить или не верить в действительность духа. Люди разделяются в духовном отношении на живых и мертвых, т. е. на верующих и неверующих.
Неверующий говорит: «Какой там дух... А вот что съел, насладился, то и мое!» И он, много не думая, заботится только о внешнем, делая свои плотские и злые дела, лжет, величается, рабствует и не чувствует в себе потребностей высших: свободы, правды, любви. Такой человек хоронится от света разума, потому что мертв и потому что свет только живому дает жизнь, а мертвое сушит и гноит.
Вера в действительность духовной жизни дает другое направление мыслям человека.
Верующий в духовную жизнь обращает внимание свое во внутрь, старается разобраться в своих чувствах, в своих мыслях, старается направить свою жизнь сообразно с высшими требованиями: сделать ее свободной, правдивой, любовной; старается своими поступками слагать жизнь свою из таких мыслей и чувств, которые наиболее соответствуют целям добра. Такой человек ищет истину и тянется к свету, потому что жизнь духа невозможна без света разума, как жизнь мира видимого невозможна без света солнца.
Среди людей нет ни совершенных жителей тьмы, ни совершенных жителей света, а все на распутье, и каждый, имея в себе власть идти, идет туда или сюда. И всякий, верующий в действительность духа, живущий под светом разума, пребывает в царстве бога и имеет жизнь вечную.
2. The whole matter lies in this: to believe or not to believe in the reality of the spirit. In the spiritual sense, people are divided into the living and the dead, that is, into believers and unbelievers.
The unbeliever says: “Spirit, indeed… But what I have eaten and enjoyed, that is mine!” And without much thought he cares only for what is outward, doing his carnal and evil deeds; he lies, gives himself airs, is servile, and does not feel in himself the higher needs: for freedom, truth, love. Such a man hides from the light of reason, because he is dead, and because light gives life only to what is living, and withers and rots what is dead.
Faith in the reality of the spiritual life gives a man’s thoughts another direction.
The believer in the spiritual life turns his attention inward, tries to sort out his feelings, his thoughts, tries to direct his life according to the higher demands: to make it free, truthful, loving; he tries by his deeds to build his life out of such thoughts and feelings as best answer to the aims of the good. Such a man seeks the truth and reaches toward the light, because the life of the spirit is impossible without the light of reason, as the life of the visible world is impossible without the light of the sun.
Among people there are neither those who dwell wholly in darkness nor those who dwell wholly in light; all are at the crossroads, and each, having in himself the power to go, goes this way or that. And everyone who believes in the reality of the spirit and lives under the light of reason abides in the kingdom of God and has eternal life.
Buka.
From Кому служить? · reworded by Tolstoy .
What changedAdds that the believer “tries by his deeds to build his life out of such thoughts and feelings as best answer to the aims of the good”; belief in the reality of the spirit loses “в действительность этой небесной жизни,” in the reality of this heavenly life, and “имея свободу идти,” having freedom to go, becomes “having in himself the power to go.”
Original · RussianВсе дело в этом: верить или не верить в действительность духа, в действительность этой небесной жизни.
Люди разделяются в духовном отношении на живых и мертвых, т. е. на верующих и неверующих.
Вера в действительность духовной или небесной жизни дает другое направление мыслям человека.
Среди людей нет ни совершенных жителей тьмы, ни совершенных жителей света, а все на распутьи и каждый, имея свободу идти, идет туда или сюда …
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Кому служить? (printed Burgas, then Moscow, 1920), pp. 120–121 of the Moscow printing.
Found while April was being made (work/april/trace/weekly-goodness.json found the book). Arkhangelsky’s passage, cut and changed. Tolstoy drops «в действительность этой небесной жизни» (in the reality of this heavenly life) and «или небесной» (or heavenly); the unbeliever’s «употребил» (consumed) becomes «насладился» (enjoyed); «Верующий побуждается верою к высшей жизни, в которую верит» (the believer is moved by faith toward the higher life he believes in) becomes «Верующий в духовную жизнь»; «имея свободу идти» (having freedom to go) becomes «имея в себе власть идти» (having in himself the power to go). He leaves out the sentence on the light of reason as the commandment «Я есмь Господь Бог твой» and the closing prophecy that the dead will hear the voice of the spirit, and adds two clauses of his own: «старается своими поступками слагать жизнь свою из таких мыслей и чувств, которые наиболее соответствуют целям добра» and «как жизнь мира видимого невозможна без света солнца». The 1920 text is dated 1906, and Tolstoy read the book in manuscript in 1897 and 1904, so some of these differences may be the author’s later revision.
Translation note. «Бука», given as Tolstoy wrote it, is the pen name of A. I. Arkhangelsky: the Jubilee editors’ list of the Circle’s sources includes his manuscript «Кому служить?» (“Whom to Serve?”), published in Moscow in 1920.
3. Пускай ученые, философы придумывают свои предопределения, свои необходимые движения, пусть думают, что мир создался из ряда случайностей. Я вижу в мире то единство замысла, которое, несмотря на их утверждения, заставляет меня признавать единое начало. Всё равно, как если бы они мне сказали, что Илиада составилась из случайно брошенного типографского шрифта. Я бы не колеблясь сказал им на это: это неправда, хотя у меня нет никакой другой причины не верить в это, кроме той, что не могу верить в это.
«Всё это суеверие», говорят ученые. Может быть, и суеверие, — отвечаю я, — однако что может сделать ваш столь неясный рассудок против суеверия, которое убедительнее его?
Вы говорите: «Нет двух начал, духовного и телесного». Я говорю, что нет ничего общего между моей мыслью и деревом.
И, что забавнее всего, это то, что они сами себя взаимно разбивают своими софизмами и готовы присвоить душу скорее камням, чем признать ее в человеке.
3. Let the learned and the philosophers invent their predeterminations, their necessary motions; let them think that the world came about through a series of accidents. I see in the world that unity of design which, in spite of their assertions, compels me to acknowledge a single principle. It is just as if they told me that the Iliad had been composed out of printer’s type thrown down at random. I would say to them without hesitation: that is not true, although I have no other reason for not believing it except that I cannot believe it.
“All this is superstition,” say the learned. Superstition, perhaps — I answer — but what can your reasoning, so far from clear, do against a superstition that convinces more than it does?
You say: “There are not two principles, the spiritual and the bodily.” I say that there is nothing in common between my thought and a tree.
And what is most amusing of all is that they demolish one another with their own sophisms, and would sooner grant a soul to stones than acknowledge one in man.
Probably from Émile, ou De l’éducation, livre IV · joined by Tolstoy from several places .
Original · FrenchCeux qui nient l’unité d’intention qui se manifeste dans les rapports de toutes les parties de ce grand tout, ont beau couvrir leur galimatias d’abstractions, de coordinations, de principes généraux, de termes emblématiques ; quoi qu’ils fassent, il m’est impossible de concevoir un système d’êtres si constamment ordonnés, que je ne conçoive une intelligence qui l’ordonne.
Cependant, si l’on venait me dire que des caractères d’imprimerie projetés au hasard ont donné l’Enéide tout arrangée, je ne daignerais pas faire un pas pour aller vérifier le mensonge.
… je ne puis voir en lui qu’un sophiste de mauvaise foi, qui aime mieux donner le sentiment aux pierres que d’accorder une âme à l’homme.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911… yet if any one told me that printed characters scattered broadcast had produced the Aeneid all complete, I would not condescend to take a single step to verify this falsehood.
Source text: gutenberg.orgDetails
A likely source, not certain. Émile, ou De l’éducation, livre IV (Profession de foi du vicaire savoyard), Livre IV, the vicar’s second article of faith.
The unity of design, the printed characters thrown at random, and the sophist who would sooner give feeling to stones than a soul to man are in the vicar’s Profession of Faith. Rousseau names the Aeneid ("l’Enéide"); Tolstoy has the Iliad. The lines on superstition («Всё это суеверие») and on nothing in common between my thought and a tree were not found in the Profession; they may come from another text of Rousseau (the letter to M. de Franquières, 1769, was looked for and not obtained). Hence candidate.
4. Я не знаю, может ли собака выбирать, помнить, любить, бояться, воображать, думать; так что, когда мне говорят, что всё это в ней не страсти, не чувства, но естественное и необходимое действие устройства ее организма, который составлен из различных сочетаний частей вещества, то я могу согласиться с таким мнением. Но я мыслю, и я знаю, что я мыслю. Что же может быть общего между тем, чтó думает, и тем или другим сочетанием частей вещества, т. е. пространства, поддающегося делению во всех своих направлениях и измерениях, — в длину, ширину и глубину?
4. I do not know whether a dog can choose, remember, love, fear, imagine, think; so when I am told that in a dog all this is not passions, not feelings, but the natural and necessary working of the structure of its organism, which is made up of various combinations of particles of matter, I can agree with that opinion. But I think, and I know that I think. What, then, can there be in common between that which thinks and this or that combination of particles of matter, that is, of space, divisible in all its directions and dimensions — in length, breadth, and depth?
From Les Caractères, ch. XVI, Des esprits forts · close to the original .
Original · FrenchJe ne sais point si le chien choisit, s’il se ressouvient, s’il affectionne, s’il craint, s’il imagine, s’il pense : quand donc l’on me dit que toutes ces choses ne sont en lui ni passions, ni sentiment, mais l’effet naturel et nécessaire de la disposition de sa machine préparée par le divers arrangement des parties de la matière, je puis au moins acquiescer à cette doctrine.
Mais je pense, et je suis certain que je pense : or quelle proportion y a-t-il de tel ou de tel arrangement des parties de la matière, c’est-à-dire d’une étendue selon toutes ses dimensions, qui est longue, large et profonde, et qui est divisible dans tous ces sens, avec ce qui pense ?
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Henri van Laun, 1885I am not aware whether a dog has the faculties of selection, memory, love, fear, imagination, and thought.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Les Caractères, ch. XVI, Des esprits forts, § 38.
A close translation of the whole paragraph. "Je puis au moins acquiescer" loses "au moins" («могу согласиться»).
5. Если всё только вещество и если мысль во мне, как и во всех людях, есть только следствие сочетаний частиц вещества, то кто же зародил в мире мысль о каких-либо других существах, кроме телесных? Как может быть вещество причиной того, что его отрицает и исключает из своего существования? Как может оно быть в человеке тем, что мыслит, то есть тем, что и служит убеждением человеку, что он не вещество?
5. If everything is only matter, and if thought in me, as in all people, is only the result of combinations of particles of matter, then who engendered in the world the thought of any beings other than bodily ones? How can matter be the cause of that which denies it and shuts it out of its own existence? How can it be, in man, that which thinks, that is, the very thing that serves to convince man that he is not matter?
From Les Caractères, ch. XVI, Des esprits forts · shortened by Tolstoy .
Original · FrenchSi tout est matière, et si la pensée en moi, comme dans tous les autres hommes, n’est qu’un effet de l’arrangement des parties de la matière, qui a mis dans le monde toute autre idée que celle des choses matérielles ?
Comment peut-elle être le principe de ce qui la nie et l’exclut de son propre être ? Comment est-elle dans l’homme ce qui pense, c’est-à-dire ce qui est à l’homme même une conviction qu’il n’est point matière ?
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Henri van Laun, 1885How can matter be the origin of that which rejects and excludes such an idea from its very being?
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Les Caractères, ch. XVI, Des esprits forts, § 39.
Faithful, with one sentence left out: "La matière a-t-elle dans son fond une idée aussi pure, aussi simple, aussi immatérielle qu’est celle de l’esprit ?"
6. Метафизика существует в действительности, если и не как наука, то как природная склонность, потому что человеческий разум, подвигаясь неудержимо вперед, побуждаемый к тому не одним только тщеславным желанием многознайства, а и собственной потребностью, доходит до таких вопросов, на которые не может дать ответа никакая опытная деятельность разума и выведенные из нее основы. Таким образом, действительно у всех людей, у которых разум расширился до умозрения, всегда была какая-нибудь метафизика; и она всегда будет у них.
6. Metaphysics really exists, if not as a science, then as a natural disposition, because human reason, pressing irresistibly forward, driven to it not merely by a vain desire to know much but by its own need as well, arrives at questions that no empirical activity of reason, and no principles derived from it, can answer. Thus in all people whose reason has extended itself to speculation there has really always been some metaphysics; and there always will be.
Kant.
From Kritik der reinen Vernunft · close to the original .
Original · GermanMetaphysik ist, wenngleich nicht als Wissenschaft, doch als Naturanlage (metaphysica naturalis) wirklich. Denn die menschliche Vernunft geht unaufhaltsam, ohne daß bloße Eitelkeit des Vielwissens sie dazu bewegt, durch eigenes Bedürfnis getrieben bis zu solchen Fragen fort, die durch keinen Erfahrungsgebrauch der Vernunft und daher entlehnte Prinzipien beantwortet werden können, und so ist wirklich in allen Menschen, sobald Vernunft sich in ihnen bis zur Spekulation erweitert, irgend eine Metaphysik zu aller Zeit gewesen und wird auch immer darin bleiben.
Source text: archive.orgIn English · J. M. D. Meiklejohn, 1855… metaphysics must be considered as really existing, if not as a science, nevertheless as a natural disposition of the human mind (metaphysica naturalis). For human reason, without any instigations imputable to the mere vanity of great knowledge, unceasingly progresses, urged on by its own feeling of need, towards such questions as cannot be answered by any empirical application of reason, or principles derived therefrom; and so there has ever really existed in every man some system of metaphysics.
It will always exist, so soon as reason awakes to the exercise of its power of speculation.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Kritik der reinen Vernunft (2nd ed. 1787), Introduction, VI, as excerpted in Raoul Richter, Kant-Aussprüche (Leipzig, 1901), Kant-Aussprüche no. 87; Richter's register: Kr. d. r. V., Hartenstein III, 17.
Kant's two sentences, closely: metaphysics is real as a natural disposition if not as a science, because reason, driven by its own need, presses on to questions no use of experience can answer, so that every man whose reason has risen to speculation has always had some metaphysics. One shift: Kant says reason is moved "without mere vanity of much-knowing" (ohne daß bloße Eitelkeit des Vielwissens sie dazu bewegt); Tolstoy says "not by the vain wish for much-knowing alone, but also by its own need" (не одним только тщеславным желанием многознайства, а и собственной потребностью), admitting the vanity Kant excludes. Tolstoy leaves out "(metaphysica naturalis)".
Различие духовного от вещественного одинаково ясно самому простому, детскому уму и самому глубокому уму мудреца. Бесполезны рассуждения и споры о духовном и вещественном. Рассуждения эти ничего не объяснят, а только затемнят то, что ясно и бесспорно.
The difference between the spiritual and the material is equally clear to the simplest mind, a child’s, and to the deepest mind, a sage’s. Reasoning and disputes about the spiritual and the material are useless. Such reasoning will explain nothing; it will only obscure what is clear and beyond dispute.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/february/1