16Marchмарта · 16-е марта
Главное зло науки нашего времени в том, что она, не будучи в состоянии изучать всё и не зная, без помощи религии, что должно изучать, изучает только нужное и приятное для самих людей науки, живущих неправильной жизнью.
Нужнее же всего им — существующий, выгодный для них порядок.
Приятнее же — удовлетворение праздной любознательности.
The chief evil of the science of our time is that, being unable to study everything, and not knowing, without the help of religion, what ought to be studied, it studies only what is needful and pleasant for the people of science themselves, who live wrong lives.
Most needful of all to them is the existing order, which profits them.
And most pleasant, the satisfaction of idle curiosity.
1. Изучение естественной истории дошло, наконец, в Германии до безумия. Хотя для бога насекомое и человек — равноценны, однако для нашего разума это не так. Как много должен человек привести в порядок прежде, чем он дойдет до птиц и мотыльков! Изучи свою душу; приучи свой ум к осторожности в суждениях, сердце — к миролюбию. Научись познавать человека и вооружись мужеством говорить правду на благо твоих ближних. Навостри ум свой математикой, если не найдешь для этого никакого иного средства; остерегайся только классификации букашек, поверхностное знание которой совершенно бесполезно, а точное уводит в бесконечность.
«Но бог бесконечен в насекомом так же, как и в солнце», — скажешь ты. Я охотно признаю это. Он неизмерим и в песке морском, разновидностей которого еще никто не систематизировал. Если ты не чувствуешь особенного призвания ловить жемчуг в тех странах, где этот песок находится, оставайся здесь и возделывай свое поле: оно потребует всего твоего прилежания; и не забывай, что вместимость твоего мозга конечна. Там, где сидит какая-нибудь история бабочки, нашлось бы, может быть, место для мыслей мудрецов, которые могли бы вдохновить тебя.
1. The study of natural history in Germany has at last reached the point of madness. Though for God an insect and a man are of equal worth, for our reason this is not so. How much a man must put in order before he gets to birds and moths! Study your own soul; train your mind to caution in judgment, and your heart to peaceableness. Learn to know man, and arm yourself with the courage to speak the truth for the good of your neighbors. Sharpen your mind with mathematics, if you find no other means for it; only beware of classifying bugs, a superficial knowledge of which is completely useless, while an exact knowledge leads off into infinity.
“But God is infinite in the insect just as in the sun,” you will say. I gladly grant it. He is immeasurable in the sand of the sea as well, whose varieties no one has yet systematized. If you feel no particular calling to fish for pearls in the lands where that sand is found, stay here and till your field: it will demand all your diligence; and do not forget that the capacity of your brain is finite. Where some history of a butterfly sits, there would perhaps be room for the thoughts of sages, which might inspire you.
From Vermischte Schriften, vol. I · reworded by Tolstoy .
What changed“Gewöhne deinen Verstand zum Zweifel,” accustom your understanding to doubt, becomes “train your mind to caution in judgment”; Plutarch’s Lives, which would have fired men “zu großen Thaten,” to great deeds, become “the thoughts of sages, which might inspire you,” and “unsern Nerven-Knaul,” our nerve-bundle, becomes “our reason.”
Original · GermanDas Studium der Naturgeſchichte iſt nun in Deutſchland bis zur Raſerey …
Allein obgleich vor Gott das Inſect ſo viel gilt, als der Menſch, ſo iſt es fuͤr unſern Nerven— Knaul doch nicht ſo. Guͤtiger Himmel, wie viel hat der Menſch in Ordnung zu bringen, bis er auf Vögel und Schmet— terlinge kommt!
Lerne deinen Körper kennen, und was du von deiner Seele wiſſen kannſt; gewoͤhne deinen Verſtand zum Zweifel und dein Herz zur Vertraͤg— lichkeit.
Wo eine Schmetterlingshiſtorie ſteht, waͤre Platz fuͤr Plutarchs Biographien geweſen, die doch zu großen Thaten angefeuert haͤtten.
Source text: archive.orgTolstoy’s own version · Путь жизниИзучение естественной истории дошло, наконец, в Германии до безумия. Хотя для бога насекомое и человек — равноценны, однако для нашего разума это не так. Как много должен человек привести в порядок, прежде чем он дойдет до птиц и мотыльков!
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Vermischte Schriften, vol. I (1800), Bemerkungen vermischten Inhalts, Vermischte Schriften I (Göttingen, 1800), 6: Literärische Bemerkungen, pp. 267–269.
One remark of Lichtenberg's, cut, and changed in four places. Left out: after the first sentence, his concession that natural history is still better than writing swollen odes to freedom or mixing "the dozen ideas of our so-called great poets" into lines; "Kind heaven!" (Gütiger Himmel); "Learn to know your body" (Lerne deinen Körper kennen); and Linnaeus (the sea sand "which no Linnaeus has yet ordered by its forms" becomes «разновидностей которого еще никто не систематизировал»). Changed: "for our nerve-bundle" (für unsern Nerven-Knaul) becomes «для нашего разума» (for our reason); "accustom your understanding to doubt" (gewöhne deinen Verstand zum Zweifel) becomes «приучи свой ум к осторожности в суждениях» (to caution in judgments); "the number of the fibers of your brain and of its folds and convolutions is finite" becomes «вместимость твоего мозга конечна» (the capacity of your brain is finite); and "where a history of butterflies stands, there would have been room for Plutarch's Lives, which would at least have fired men to great deeds" (Wo eine Schmetterlingshistorie steht, wäre Platz für Plutarchs Biographien gewesen, die doch zu großen Thaten angefeuert hätten) becomes «нашлось бы, может быть, место для мыслей мудрецов, которые могли бы вдохновить тебя» (there might be room for the thoughts of sages who could inspire you). Tolstoy stops where Lichtenberg goes on to the history of the arts and crafts. The Jubilee vol. 42 commentary records that on 20 February 1905 Tolstoy and F. A. Strakhov corrected the Lichtenberg thoughts of the Circle, Tolstoy dictating his own translation of some. Tolstoy's listed source, Lichtenberg's Ausgewählte Schriften (Leipzig, 1879), is mis-scanned on archive.org (December's finding), so the 1800 edition stands in for it; the OCR breaks the first sentence ("ges ſtiegen"), so it is excerpted up to "Raserey". Tolstoy reprinted the thought in «На каждый день» (19 June, no. 5) and in The Path of Life. No public-domain English was found.
2. Мудрость не в том, чтобы много знать. Всего знать мы никак не можем. Мудрость не в том, чтобы знать как можно больше, а в том, чтобы знать, какие знания самые нужные, какие менее и какие еще менее нужны. Из всех же знаний, нужных человеку, самое важное знание того, как жить хорошо, т. е. жить так, чтобы делать как можно меньше зла и как можно больше добра. В наше же время люди учатся всяким ненужным наукам, а не учатся этой одной самой нужной.
2. Wisdom does not lie in knowing much. We cannot possibly know everything. Wisdom lies not in knowing as much as possible, but in knowing which knowledge is most needful, which is less needful, and which still less. And of all the knowledge we need, the most important is the knowledge of how to live well, that is, to live so as to do as little evil and as much good as possible. Yet in our time people study all sorts of needless sciences, and do not study this one, the most needful of all.
3. В чем самая великая дерзость? В том, чтобы не допускать для бога таких соображений, которые непонятны нам.
3. What is the greatest audacity? It is to refuse to allow God reasons that are incomprehensible to us.
From Suggestive Thoughts on Religious Subjects · close to the original .
What Tolstoy read · Suggestive Thoughts on Religious Subjects, compiled by Henry SouthgateTUa b the greatest arrogance. Not to *Dov God Hu secret reasons, which our I naaooa cannot fathom. John Calvin.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Suggestive Thoughts on Religious Subjects (Henry Southgate), under "Arrogance".
Found in Southgate's Suggestive Thoughts, under "Arrogance", signed "John Calvin". The scan's OCR is poor and is quoted as it stands; in context the words read "This is the greatest arrogance. Not to allow God has secret reasons, which our reason cannot fathom" ("allow" and "reason" are uncertain readings). Tolstoy turns the statement into a question and answer, «В чем самая великая дерзость? В том, чтобы...», and «таких соображений, которые непонятны нам» (such considerations as are incomprehensible to us) renders "secret reasons, which our reason cannot fathom". Southgate names no work. Calvin's original was not identified: Beveridge's English of the Institutes (Gutenberg 45001 and 64392) was searched for "arrogance", "secret reasons", and "fathom" without result.
4. Много говорит тот, кто мало знает; кто знает, тот больше молчит.
Бывает это оттого, что кто мало знает, считает важным всё то, что он знает, и хочет рассказать это всем. Тот же, кто много знает, знает и то, что можно знать еще гораздо больше того, что он знает, и потому говорит только, когда это нужно другим, а если его не спрашивают — молчит.
4. He who knows little talks much; he who knows mostly keeps silent.
This comes about because he who knows little thinks everything he knows important and wants to tell it to everyone. But he who knows much knows also that there is still far more to be known than he knows, and so he speaks only when others need it, and if he is not asked, he keeps silent.
From Émile, ou De l'éducation, Book IV · reworded by Tolstoy .
What changedThe learned man who “would have too much to say, and he sees that there is much more to be said” becomes one who knows “that there is still far more to be known than he knows,” and holding his peace becomes speaking “only when others need it.”
Original · FrenchIl parle peu parce qu’il ne se soucie gueres qu’on s’occupe de lui ; par la même raison, il ne dit que des choses utiles : …
Généralement les gens qui savent peu, parlent beaucoup, & les gens qui savent beaucoup, parlent peu : il est simple qu’un ignorant trouve important tout ce qu’il sait, & le dise à tout le monde.
Mais un homme instruit, n’ouvre pas aisément son répertoire : il auroit trop à dire, & il voit encore plus à dire après lui ; il se tait.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911People who know little are usually great talkers, while men who know much say little. It is plain that an ignorant person thinks everything he does know important, and he tells it to everybody. But a well-educated man is not so ready to display his learning; he would have too much to say, and he sees that there is much more to be said, so he holds his peace.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l'éducation, Book IV, Livre IV, Émile in society, on talkers (Collection complète des œuvres, Geneva 1782, t. IV); Foxley's translation, Book IV.
The first paragraph and the first half of the second follow Rousseau closely. The last sentence is reworked: 'il auroit trop à dire, & il voit encore plus à dire après lui ; il se tait' (he would have too much to say, and he sees still more to say after him; he keeps silent) becomes «знает и то, что можно знать еще гораздо больше того, что он знает, и потому говорит только, когда это нужно другим, а если его не спрашивают — молчит». Seeing more to say becomes knowing that there is more to know, and 'speaks only when others need it' comes from Rousseau's sentence a little earlier, that Émile 'ne dit que des choses utiles'. Signed «По Руссо».
5. Когда истинный ученый поймет требования разума, он старается осуществить их. Когда обыкновенный ученый услышит о требованиях разума, он временами будет удовлетворять им, временами осуществляя, временами же не осуществляя их. Когда плохой ученый услышит о требованиях разума, он глумится над ними. Если бы над разумом не глумились, разум не был бы разумом.
5. When a true scholar understands the demands of reason, he tries to carry them out. When an ordinary scholar hears of the demands of reason, he will satisfy them now and then, at times carrying them out and at times not. When a poor scholar hears of the demands of reason, he mocks them. If reason were not mocked, reason would not be reason.
From Daodejing · reworded by Tolstoy .
What changedCarus’s “Reason,” his word for the Tao, becomes “the demands of reason,” and the scholar of the highest class “a true scholar.”
What Tolstoy read · Paul Carus, Lao-Tze's Tao-Teh-KingWhen a superior scholar hears of Reason he endeavors to practise it.
When an average scholar hears of Reason he will sometimes keep it and sometimes lose it.
When an inferior scholar hears of Reason he will greatly ridicule it.
Were it not thus ridiculed, it would as Reason be insufficient.
Source text: archive.orgIn English · James Legge, 1891Scholars of the highest class, when they hear about the Tao, earnestly carry it into practice.
Scholars of the middle class, when they have heard about it, seem now to keep it and now to lose it.
Scholars of the lowest class, when they have heard about it, laugh greatly at it. If it were not (thus) laughed at, it would not be fit to be the Tao.
Source text: gutenberg.orgTolstoy’s own version · Мысли мудрых людей на каждый деньКогда высший ученый услышит о разуме, он будет пытаться осуществить его.
Если бы над разумом не глумились, разум не был бы разумом.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Daodejing, ch. 41.
Carus's chapter 41, through Tolstoy's own version in Thoughts of Wise Men (1903), 6 May, which keeps close to Carus («Когда высший ученый услышит о разуме, он будет пытаться осуществить его»). For the Circle Tolstoy turns Carus's 'hears of Reason' into «поймет требования разума» (understands the demands of reason) and then «услышит о требованиях разума», and 'superior scholar' into «истинный ученый»: Carus's Reason, his word for the Tao, becomes the demands of reason. 'Sometimes keep it and sometimes lose it' becomes «временами будет удовлетворять им, временами осуществляя, временами же не осуществляя их». The last sentence stays: 'Were it not thus ridiculed, it would as Reason be insufficient', «Если бы над разумом не глумились, разум не был бы разумом».
Translation note. Tao Te Ching, chapter 41, where «разум», “reason”, stands for the Tao, as on February 22.
6. Значительным и необходимым доказательством ума и понимания служит уже то, если человек знает, какие вопросы можно задавать. Ибо, если вопрос сам по себе нелеп и вызывает ненужные ответы, то такой вопрос, кроме того, что он срамит того, кто его задает, имеет еще и то неудобство, что неосторожный слушатель невольно даст на него нелепый ответ. И получится смехотворное зрелище, как один, по словам древних, доит козла, а другой подставляет решето.
6. It is already a considerable and necessary proof of intelligence and understanding if a man knows what questions may be asked. For if a question is absurd in itself and calls forth needless answers, then such a question, besides shaming the one who asks it, has the further drawback that an incautious listener will unwittingly give an absurd answer to it. And the result is the ridiculous spectacle of one man, as the ancients said, milking a he-goat, and another holding a sieve beneath.
Kant.
From Kritik der reinen Vernunft · close to the original .
Original · German… zu wissen, was man vernünftiger Weise fragen solle.
Denn wenn die Frage an sich ungereimt ist und unnötige Antworten verlangt, so hat sie, außer der Beschämung dessen, der sie aufwirft, bisweilen noch den Nachteil, den unbehutsamen Anhörer derselben zu ungereimten Antworten zu verleiten und den belachenswerten Anblick zu geben, daß einer (wie die Alten sagten) den Bock melkt, der andere ein Sieb unterhält.
Source text: archive.orgIn English · J. M. D. Meiklejohn, 1855To know what questions we may reasonably propose is in itself a strong evidence of sagacity and intelligence. For if a question be in itself absurd and unsusceptible of a rational answer, it is attended with the danger—not to mention the shame that falls upon the person who proposes it—of seducing the unguarded listener into making absurd answers, and we are presented with the ridiculous spectacle of one (as the ancients said) “milking the he-goat, and the other holding a sieve.”
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Kritik der reinen Vernunft (1781), Transcendental Logic, Introduction, III, as excerpted in Raoul Richter, Kant-Aussprüche (1901), Kant-Aussprüche no. 97; Meiklejohn, Introduction, III (Of the Division of General Logic into Analytic and Dialectic).
Kant's two sentences, closely: it is already a great and necessary proof of prudence and insight to know what one may reasonably ask; a question absurd in itself shames the asker and sometimes leads the unwary listener into absurd answers, giving the laughable sight of one (as the ancients said) milking the he-goat and the other holding a sieve under it. Tolstoy renders "Klugheit und Einsicht" «ума и понимания» (mind and understanding), leaves out "sometimes" (bisweilen), and adds «невольно» (involuntarily). Richter's first sentence has an OCR misreading ("lkweis" for "Beweis"), so it is excerpted from "zu wissen".
Translation note. The ancients’ figure is from Lucian’s Demonax: of two men disputing foolishly, one milks a he-goat and the other holds a sieve under it.
Если бы все знания были знания истины, то всякое знание было бы полезно. Но так как за знание часто выдаются знания ложных рассуждений людей, то нельзя быть достаточно строгим в выборе тех знаний, которые хочешь приобрести.
If all knowledge were knowledge of the truth, then all knowledge would be useful. But since what is often passed off as knowledge is knowledge of the false reasonings of people, you cannot be strict enough in choosing the knowledge you wish to acquire.
Translation note. The Russian italic is broken only at the commas; it is set here as one span per sentence.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/march/16