24Juneиюня · 24-е июня
Памятование о смерти учит человека выбирать из предстоящих дел такие, которые всегда закончены. А эти дела — самые нужные.
Remembering death teaches us to choose, from the work that lies before us, the kind that is always finished. And this is the work most needed.
1. Говорят, что в человеке особенно сильно желание сохранения своей жизни. Это справедливо. Но большая доля этого желания воспитана людьми. Человек по природе своей заботится о сохранении своей жизни только в той мере, в которой он имеет для этого средства. Как только он чувствует себя лишенным этих средств, он успокаивается и перестает бесполезно мучиться. Средство покорности дано нам самой природой. Дикие, так же, как и животные, не отбиваются от смерти и переносят ее без жалоб. Когда же это средство утеряно, устанавливается другое, происходящее от разума, но немногие пользуются им.
1. It is said that in man the desire to preserve his life is especially strong. This is true. But a great part of this desire has been cultivated by people. By his nature man cares for the preservation of his life only so far as he has the means for it. As soon as he feels himself deprived of these means, he grows calm and stops tormenting himself uselessly. The means of resignation is given to us by nature itself. Savages, like animals, do not struggle against death, and they bear it without complaint. But when this means is lost, another takes its place, one that comes from reason; but few make use of it.
From Émile, ou De l'éducation, Book II · close to the original .
Original · FrenchOn croit que l’homme a un vif amour pour sa conservation, & cela est vrai ; mais on ne voit pas que cet amour, tel que nous le sentons, est en grande partie l’ouvrage des hommes.
Naturellement l’homme ne s’inquiete pour se conserver qu’autant que les moyens en sont en son pouvoir ; sitôt que ces moyens lui échappent, il se tranquillise & meurt sans se tourmenter inutilement.
La premiere loi de la résignation nous vient de la nature. Les Sauvages, ainsi que les bêtes, se débattent fort peu contre la mort, & l’endurent presque sans se plaindre.
Cette loi détruite, il s’en forme une autre qui vient de la raison ; mais peu savent l’en tirer, & cette résignation factice n’est jamais aussi pleine & entiere que la premiere.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Barbara Foxley, 1911Man is credited with a strong desire for self-preservation, and this desire exists; but we fail to perceive that this desire, as felt by us, is largely the work of man.
Nature teaches us the first law of resignation. Savages, like wild beasts, make very little struggle against death, and meet it almost without a murmur. When this natural law is overthrown reason establishes another, but few discern it, and man's resignation is never so complete as nature's.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l'éducation, Book II, Book II, on medicine and the fear of death (Geneva edition of 1782, Wikisource); Foxley's translation, Book II.
Five sentences in order, translated closely. Rousseau's man who sees the means of survival escape him 'se tranquillise & meurt sans se tourmenter inutilement' (grows calm and dies without useless torment); the Russian keeps the calm and drops the dying («он успокаивается и перестает бесполезно мучиться»). 'La premiere loi de la résignation' becomes «Средство покорности» (the means of submission), and the last clause, that this acquired resignation is never as full as the first, is left out.
2. Как скоро тебе придется умереть! А всё еще ты не можешь освободиться от притворства и страстей, не можешь отстать от предрассудка считать, что мирское внешнее может вредить человеку, не можешь сделаться кротким со всяким.
2. How soon you will have to die! And still you cannot free yourself from pretense and passions, cannot give up the prejudice of thinking that what is worldly and outward can harm a man, cannot become gentle with everyone.
From Meditations · shortened by Tolstoy .
Original · Ancient GreekἬδη τεθνήξῃ καὶ οὔπω οὔτε ἁπλοῦς οὔτε ἀτάραχος οὔτε ἀνύποπτος τοῦ βλαβῆναι ἃν ἔξωθεν οὔτε ἵλεως πρὸς πάντας οὔτε τὸ φρονεῖν ἐν μόνῳ τῷ δικαιοπραγεῖν τιθέμενος.
Source text: raw.githubusercontent.comIn English · George Long, 1862Thou wilt soon die, and thou art not yet simple, nor free from perturbations, nor without suspicion of being hurt by external things, nor kindly disposed towards all; nor dost thou yet place wisdom only in acting justly.
Source text: gutenberg.orgTolstoy’s own version · Мысли мудрых людей на каждый деньКак скоро тебе придется умереть! А всё еще ты не можешь освободиться от притворства и страстей, не можешь отстать от предрассудка считать, что мирское внешнее может вредить человеку, не можешь сделаться кротким со всяким.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Meditations, IV.37.
Word for word from Thoughts of Wise Men (1903), May 23. Marcus: "soon you will be dead, and you are not yet simple, nor untroubled, nor free of the suspicion that you may be harmed from outside, nor gracious to all, nor do you yet place wisdom in acting justly alone." Kept in order, as complaints: "simple" and "untroubled" become «освободиться от притворства и страстей» (to free yourself from pretence and passions), the suspicion of harm «отстать от предрассудка считать, что мирское внешнее может вредить человеку» (to give up the prejudice that worldly external things can harm a man), and "gracious to all" «сделаться кротким со всяким» (to become meek with everyone). The last clause, on placing wisdom in acting justly, is left out. The 1903 Marcus came from the Посредник edition of L. D. Urusov's Russian, «Размышления римского императора Марка Аврелия о том, что важно для самого себя» (Jubilee vol. 40 commentary); Urusov's wording was not compared, as the saved 1882 scan has no text layer.
3. Разумный человек думает больше о жизни, чем о смерти.
3. A reasonable man thinks more of life than of death.
From Ethica · reworded by Tolstoy .
What changed“A free man” becomes “a reasonable man,” after Spinoza’s own gloss, “one who lives under the guidance of reason,” and thinking of death “least of all things” becomes thinking “more of life than of death.”
Original · LatinHomo liber de nulla re minus quam de morte cogitat; …
Homo liber, hoc est qui ex solo rationis dictamine vivit, mortis metu non ducitur …
… atque adeo nihil minus quam de morte cogitat, sed ejus sapientia vitae est meditatio; …
Source text: archive.orgIn English · R. H. M. Elwes, 1883A free man thinks of death least of all things; and his wisdom is a meditation not of death but of life.
A free man is one who lives under the guidance of reason, who is not led by fear …
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Ethica (1677), Part IV, Proposition 67, Ethics IV, prop. 67 and its demonstration (Latin text ed. G. Gentile, Bari 1915); Elwes, Part IV, Prop. LXVII.
Spinoza's proposition, changed: “a free man thinks of nothing less than of death, and his wisdom is a meditation not of death but of life” (Homo liber de nulla re minus quam de morte cogitat; et ejus sapientia non mortis, sed vitae meditatio est). Tolstoy writes «Разумный человек» (the rational man) for “Homo liber” (the free man), using the gloss of Spinoza's demonstration, where the free man is the one “who lives by the dictate of reason alone” (qui ex solo rationis dictamine vivit); and «думает больше о жизни, чем о смерти» (thinks more about life than about death) for “thinks of nothing less than of death”, joining the proposition's two clauses into one comparison. How the line reached Tolstoy was not found. The Gentile scan garbles the proposition's last words, so its second clause is shown from the demonstration.
4. Для духа нет смерти, и потому живущий духовной жизнью человек свободен от смерти.
4. For the spirit there is no death, and therefore those who live a spiritual life are free from death.
5. Если хочешь привыкнуть без страха помышлять о смерти, то попробуй всмотреться и живо войти в положение тех людей, которые из всех сил привержены были к жизни. Им представлялось, что смерть постигла их преждевременно. Между тем самые долголетние, похоронившие многих, наконец, все-таки умерли. Как краток этот промежуток времени, как много вмещается в нем горя, зла и как хрупок сосуд жизни!
Стоит ли говорить об этом мгновении! Подумай — за тобой вечность, впереди тоже вечность. Между этими двумя безднами, какую может для тебя составить разницу — проживешь ли ты три дня или три века.
5. If you want to accustom yourself to think of death without fear, try to look closely at, and vividly enter into, the situation of those people who clung to life with all their might. It seemed to them that death had overtaken them prematurely. And yet the longest-lived, who had buried many, did die in the end all the same. How brief this interval of time is, how much grief and evil it holds, and how fragile the vessel of life is!
Is this moment worth speaking of? Think — behind you is eternity, ahead of you is eternity too. Between these two abysses, what difference can it make to you — whether you live three days or three centuries?
From Meditations · reworded by Tolstoy .
What changedMarcus’s question, “What more then have they gained than those who have died early?”, becomes “It seemed to them that death had overtaken them prematurely,” the troubles, the company, and the feeble body become “how much grief and evil it holds, and how fragile the vessel of life is,” and “three generations” become “three centuries.” †
† An intermediate translation may have made this change.
Original · Ancient GreekἸδιωτικὸν μέν, ὅμως δὲ ἀνυστικὸν βοήθημα πρὸς θανάτου καταφρόνησιν ἡ ἀναπόλησις τῶν γλίσχρως ἐνδιατριψάντων τῷ ζῆν. τί οὖν αὐτοῖς πλέον ἢ τοῖς ἀώροις;
… ὅλον, μικρόν ἐστι τὸ διάστημα καὶ τοῦτο δι’ ὅσων καὶ μεθ’ οἵων ἐξαντλούμενον καὶ ἐν οἵῳ σωματίῳ;
… βλέπε γὰρ ὀπίσω τὸ ἀχανὲς τοῦ αἰῶνος καὶ τὸ πρόσω ἄλλο ἄπειρον. ἐν δὴ τούτῳ τί διαφέρει ὁ τριήμερος τοῦ τριγερηνίου;
Source text: raw.githubusercontent.comIn English · George Long, 1862It is a vulgar, but still a useful help towards contempt of death, to pass in review those who have tenaciously stuck to life. What more then have they gained than those who have died early?
Altogether the interval is small [between birth and death]; and consider with how much trouble, and in company with what sort of people, and in what a feeble body, this interval is laboriously passed.
For look to the immensity of time behind thee, and to the time which is before thee, another boundless space. In this infinity then what is the difference between him who lives three days and him who lives three generations?
Source text: gutenberg.orgTolstoy’s own version · Мысли мудрых людей на каждый деньЕсли хочешь привыкнуть без страха помышлять о смерти, то попробуй всмотреться и живо войти в положение тех людей, которые из всех сил привержены были к жизни. Им представлялось, что смерть постигла их преждевременно. Между тем самые долголетние, похоронившие многих, наконец, все-таки умерли. Как краток этот промежуток времени, как много вмещается в нем горя, зла и как хрупок сосуд жизни!
Стоит ли говорить об этом мгновении? Подумай — за тобой вечность, впереди тоже вечность. Между этими двумя безднами, какую может для тебя составить разницу — проживешь ли ты три дня или три века?
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Meditations, IV.50.
From Thoughts of Wise Men (1903), October 26, with an exclamation mark and a full stop for its two question marks («Стоит ли говорить об этом мгновении!», «три века.»). Marcus: "a common but effective help toward despising death is to recall those who clung hard to life. What more did they get than those who died untimely? ... The whole interval is small, and drawn out through how many troubles, in what company, in what a feeble body! Do not count it a thing of value. Look at the gulf of time behind you and the other infinity before: in this, what difference is there between one who lives three days and one who lives three generations?" Tolstoy keeps the exercise, the long-lived who buried many and died at last (Marcus names them: Cadicianus, Fabius, Julianus, Lepidus), the shortness of the interval, the two infinities, and the closing question. Changed: Marcus's question "what more did they get than those who died untimely?" becomes «Им представлялось, что смерть постигла их преждевременно» (it seemed to them that death came upon them too early); the troubles, company, and feeble body become «как много вмещается в нем горя, зла и как хрупок сосуд жизни» (how much grief and evil it holds, and how fragile the vessel of life is); "do not count it a thing of value" becomes «Стоит ли говорить об этом мгновении» (is this moment worth speaking of); and "three generations" (τριγερηνίου, Nestor's epithet) becomes «три века» (three centuries). The 1903 Marcus came from the Посредник edition of L. D. Urusov's Russian, «Размышления римского императора Марка Аврелия о том, что важно для самого себя» (Jubilee vol. 40 commentary); Urusov's wording was not compared, as the saved 1882 scan has no text layer.
6. Загромождение мешает свободе, а загромождение происходит от откладывания. Уметь быть готовым — значит уметь кончать. Ничто не сделано, что не окончено. Дела, которые мы оставляем за собой, впоследствии опять восстанут перед нами и затруднят наш путь. Пусть каждый наш день управится с тем, что его касается, очистит свои дела, пусть бережет последующий день, и тогда мы всегда будем готовы. Уметь быть готовым — в сущности значит уметь умереть.
6. Encumbrance hinders freedom, and encumbrance comes from putting things off. To know how to be ready is to know how to finish. Nothing is done that is not finished. The work we leave behind us will later rise up before us again and make our way hard. Let each of our days deal with what concerns it and clear up its own work; let it spare the day that follows, and then we will always be ready. To know how to be ready is, in essence, to know how to die.
From Fragments d'un journal intime · close to the original .
Original · FrenchL'encombrement nuit à toute aisance, et l'encombrement naît de l'ajournement.
Savoir être prêt, c'est savoir finir. Rien n'est fait que ce qui est achevé.
Les choses que nous laissons traîner derrière nous se redresseront plus tard devant nous et embarrasseront notre chemin.
Que chacun de nos jours règle ce qui le concerne, liquide ses affaires, respecte le jour qui le suivra, et alors nous serons toujours prêts. Savoir être prêt, c'est au fond savoir mourir.
Source text: archive.orgIn English · Mrs. Humphry Ward, 1885Confusion is the enemy of all comfort, and confusion is born of procrastination. To know how to be ready we must be able to finish.
Nothing is done but what is finished. The things which we leave dragging behind us will start up again later on before us and harass our path.
Let each day take thought for what concerns it, liquidate its own affairs and respect the day which is to follow, and then we shall be always ready. To know how to be ready is at bottom to know how to die.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Fragments d'un journal intime, Journal, 15 août 1851 (7th ed., Geneva 1897, t. I, pp. 28–29); Ward's translation, August 15, 1851.
The entry's last paragraph, whole and translated closely. Amiel's encumbrance 'nuit à toute aisance' (hinders all ease); in the Russian it «мешает свободе» (hinders freedom), a word taken from the paragraph before ('Le désordre d'aujourd'hui escompte la liberté de demain'), which is left out with the entry's opening. 'Respecte le jour qui le suivra' becomes «пусть бережет последующий день». M. L. Tolstaya's Russian selection, «Из дневника Амиеля» (Посредник, 1901), was not seen.
7. Часто говорят: «Мне уже не к чему, мне уже помирать пора». Всё, что не к чему, потому что помирать пора, не к чему было и когда-либо делать. А есть дело, которое всегда нужно, и чем ближе к смерти, тем нужнее, — дело души: растить, воспитывать душу.
7. People often say: “There’s no point in it for me now; it’s time for me to die.” Whatever there is no point in doing because it is time to die, there was never any point in doing at all. But there is a work that is always needed, and the closer to death, the more needed it is — the work of the soul: to grow the soul, to nurture it.
8. При каждом разрешении вопроса: поступать так или этак? — спроси себя, как бы ты поступил, если бы знал, что ты умрешь к вечеру, и притом никто никогда не узнал бы о том, как ты поступил.
8. Whenever you must settle the question, Should I act this way or that? — ask yourself how you would act if you knew that you would die by evening, and that, moreover, no one would ever learn how you had acted.
Смерть учит людей умению кончать свои дела. Из всех же дел есть только один род дел, которые всегда вполне закончены, — это дела любви, не ищущей награды.
Death teaches people how to finish their work. And of all work there is only one kind that is always wholly finished — the work of love that seeks no reward.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/june/24