The week’s reading, after October 27Недельное чтение после 27 октября
Revelation and ReasonОткровение и разум
Откровение и разум
From Jean-Jacques Rousseau’s Émile (1762), Book IV, the Profession of Faith of the Savoyard Vicar, shortened by Tolstoy and changed in places.
То, что выдают за откровение бога, только унижает бога, приписывая ему человеческие страсти. Вместо того, чтобы уяснить понятие о Великом Существе, частные догматы только запутывают его; вместо того, чтобы облагородить наше понятие о боге, они унижают его; к тайнам непостижимым, которые окружают его, они прибавляют бессмысленные противоречия, делающие человека гордым, нетерпимым, жестоким; вместо того, чтобы установить мир на земле, они вносят борьбу. Я спрашиваю себя, зачем это, и не знаю, что отвечать. Я вижу в этом только преступление людей и несчастие человечества.
What is passed off as God’s revelation only degrades God by ascribing human passions to him. Instead of clarifying our idea of the Great Being, particular dogmas only confuse it; instead of ennobling our idea of God, they debase it; to the incomprehensible mysteries that surround him they add senseless contradictions that make men proud, intolerant and cruel; instead of establishing peace on earth, they bring strife. I ask myself what all this is for, and I do not know what to answer. I see in it only the crimes of men and the misery of mankind.
Мне говорят, что необходимо было откровение для того, чтобы научить людей служить богу; в доказательство этого приводят различия верований, которые учреждены в мире, и не хотят видеть того, что это различие происходит именно от откровений. Как только народы вздумали заставить говорить бога, каждый заставил его говорить по-своему, заставил его сказать то, чего сам хотел. Если бы мы слушали только то, что бог говорит в сердце человека, была бы только одна религия на земле.
I am told that revelation was needed to teach men how to serve God; as proof they point to the variety of faiths established in the world, and will not see that this very variety comes from revelations. As soon as nations took it into their heads to make God speak, each made him speak in its own way and say what it wanted said. If we listened only to what God says in the heart of man, there would be only one religion on earth.
Говорят: нужно однообразное богопочитание; но богопочитание, которого требует себе бог, это богопочитание сердца; оно всегда однообразно, если оно искренно. Безумно воображать, что для бога так важно одеяние священника, последовательность слов, которые он произносит, и движения, которые он совершает перед алтарем, и его коленопреклонения. Нет, друг мой, стой во весь рост и ты будешь все-таки достаточно близок к земле. Бог хочет, чтобы ему поклонялись в духе и истине, и в этом обязанность всех религий, всех стран и всех людей.
They say a uniform worship is needed. But the worship God requires is the worship of the heart, and that is always uniform if it is sincere. It is madness to imagine that God cares so much about the priest’s vestments, the order of the words he says, the motions he makes before the altar, and his genuflections. No, my friend: stand at your full height, and you will still be near enough to the earth. God wants to be worshiped in spirit and in truth; and this is the duty of all religions, all countries and all men.
Рассматривая развитие сект, которые царствуют на земле и которые взаимно упрекают друг друга во лжи и заблуждении, я спрашивал: какая же из них настоящая? и все отвечали мне: моя. Каждый говорил: «только я один и мои сторонники думают правильно, все остальные заблуждаются». Но почем вы знаете, что ваша секта истинная? — «Потому что бог сказал это». — А кто вам сказал, что бог сказал это? — «Мой священник, он хорошо знает. Мой священник говорит, чтобы я верил так, как он говорит, — я так и верю; он уверяет меня, что все, не согласные с ним, лгут, и я их не слушаю».
Looking at the growth of the sects that hold sway on earth and accuse one another of falsehood and error, I asked: Which, then, is the true one? And every one answered me: “Mine.” Each said: “Only I and those who side with me think rightly; all the rest are in error.” — But how do you know your sect is the true one? — “Because God said so.” — And who told you God said so? — “My priest; he knows. My priest tells me to believe as he says, and so I believe; he assures me that all who disagree with him are lying, and I do not listen to them.”
Как! — думал я: неужели истина не одна? И то, что справедливо у нас, может быть несправедливо у вас? Если способ убеждения того, кто идет верным путем, и того, кто заблуждается, один и тот же, то чем же отличается один от другого? Выбор, стало быть, есть дело случая; и обвинять людей за это значит обвинять их за то, что они родились в такой, а не в другой стране.
What! I thought — is truth not one? Can what is right with us be wrong with you? If the one who walks the true path and the one who is in error come to their convictions in the same way, then what distinguishes the one from the other? The choice, then, is a matter of chance; and to blame people for it is to blame them for having been born in one country rather than another.
Или все религии хороши и приятны богу или есть одна, которую он предписал сам людям и за непризнание которой он наказывает; в таком случае он, верно, дал несомненные и явные признаки, по которым можно узнать эту истинную религию. Признаки эти должны быть одинаково доступны всем людям, великим и малым, ученым и невеждам, европейцам, индейцам, африканцам, диким.
Either all religions are good and pleasing to God, or there is one that he himself prescribed to men and punishes them for not acknowledging. In that case he must surely have given clear and unmistakable signs by which this true religion can be known. And those signs must be equally within reach of all men, great and small, learned and ignorant, Europeans, Indians, Africans, savages.
Если бы была религия на земле такая, за неисповедание которой накладывают вечные мучения, и если где бы то ни было есть хоть один искренно ищущий правды смертный, который бы не был убежден ее очевидностью, то бог такой религии самый жестокий и несправедливый тиран.
If there were on earth a religion for not professing which men were condemned to eternal torment, and if anywhere at all there were a single mortal, sincerely seeking the truth, who was not convinced by its evidence, then the God of that religion would be the cruelest and most unjust of tyrants.
Мне говорят: «подчини свой разум». Но это может сказать мне только тот, кто меня обманывает. Мне нужно доказательство, чтобы подчинить мой разум.
I am told: “Submit your reason.” But only one who is deceiving me can say that to me. I need proof before I submit my reason.
Так как все люди одной породы со мною, то всё, что человек может постигнуть естественным путем, могу постигнуть и я, и всякий человек может ошибаться так же, как и я: если я верю тому, что мне говорят, то верю не потому, что это говорит тот или другой человек, но потому, что он доказывает мне то, что говорит. И поэтому свидетельства людей в сущности суть только свидетельства моего же разума и ничего не прибавляют к тем естественным средствам, которые бог дал мне для познания истины. Апостолы истины, что можете вы сказать мне такого, в чем бы я не был судья? — «Сам бог сказал это: слушайтесь его откровения. Вот как бог сказал». — Это великое слово, но кому же он сказал это? — «Он сказал это людям». — Почему же я ничего не слыхал об этом? — «Он поручил другим людям передать вам его слова». — Хорошо: стало быть, люди будут говорить мне о том, что сказал бог? Не лучше ли было бы, если бы бог прямо сказал мне? Для него бы было это не труднее, а я бы был избавлен от возможности обмана. — «Но он свидетельствует истину своих слов, утверждая посланничество своих апостолов». — Каким образом? — «Чудесами». — Где эти чудеса? — «В книгах». — А кто сделал эти книги? — «Люди». — А кто видел эти чудеса? — «Люди, которые утверждают их». — Как, опять свидетельства людские! Всё люди, которые рассказывают мне о том, что рассказывают другие люди. Сколько людей между богом и мною! Однако все-таки рассмотримте, сверимте. Ах, если бы бог избавил меня от всего этого труда, разве я с меньшим усердием служил бы ему!
Since all men are of one kind with me, whatever one man can grasp by natural means I can grasp too, and any man can be mistaken just as I can. If I believe what I am told, I believe it not because this or that man says it, but because he proves to me what he says. And so the testimony of men is at bottom only the testimony of my own reason, and adds nothing to the natural means God has given me for knowing the truth. Apostles of truth, what can you tell me on which I am not the judge? — “God himself has spoken: hear his revelation. This is what God said.” — That is a great word. But to whom did he say it? — “He said it to men.” — Then why have I heard nothing of it? — “He charged other men to pass his words on to you.” — Very well: so men are to tell me what God said? Would it not have been better if God had told me himself? It would have been no harder for him, and I would have been spared the chance of being deceived. — “But he attests the truth of his words by confirming the mission of his apostles.” — How? — “By miracles.” — Where are these miracles? — “In books.” — And who made the books? — “Men.” — And who saw the miracles? — “The men who attest them.” — What, human testimony again! Always men telling me what other men have told. How many men between God and me! Still, let us examine, let us compare. Ah, if God had spared me all this labor, would I have served him any less zealously?
И заметьте, в какое ужасное рассуждение мы теперь вовлекаемся, какая нужна ученость для того, чтобы различать все эти древности, рассматривать, взвешивать, сличать пророчества, откровения, факты, все памятники веры, предложенные во всех странах мира, для того, чтобы определить время, место, авторов и условия. Какую точность критики нужно иметь, чтобы разобраться между памятниками настоящими и предполагаемыми, чтобы сличить возражения с ответами, переводы с оригиналами; чтобы судить о беспристрастии свидетелей, об их здравом смысле, об их просвещении, чтобы решить, не исключили ли, не прибавили ли, не переставили ли чего-нибудь; чтобы уничтожить те противоречия, которые остаются, для того, чтобы судить о значении молчания противников, о том, что против них говорилось, узнать, известно ли было им то, что говорили против них, и т. д. и т. д.
And notice what a dreadful inquiry we are now drawn into: what learning it takes to sort out all these antiquities — to examine, weigh and compare the prophecies, revelations, facts, all the monuments of faith put forward in every country of the world — in order to fix their time, place, authors and circumstances. What critical precision one needs to tell the genuine monuments from the supposed ones; to compare objections with answers, translations with originals; to judge the impartiality of the witnesses, their good sense, their learning; to decide whether anything has been left out, added or transposed; to resolve the contradictions that remain; to judge what weight to give the silence of opponents and what was said against them, and to find out whether they knew what was said against them; and so on, and so on.
Признав, наконец, эти памятники несомненными, нам придется перейти к доказательствам действительности посланичества их авторов. Надо знать вероятия возможности осуществления предсказания без вмешательства чудесного, надо знать дух языков, чтобы уметь различать, что в этих языках предсказания и что в них только ораторская форма, какие события естественные и какие сверхъестественные, решить, до какой степени человек ловкий мог обмануть глаза простых людей, удивить даже людей образованных, найти признаки настоящего чуда и ту степень действительности, по которой оно должно быть признано и за непризнание его можно наказывать, сравнить доказательства истинных и ложных чудес, найти верные правила, чтобы различать их, решить, наконец, для чего бог для утверждения своего слова употребляет средства, нуждающиеся в подтверждении, точно как будто он нарочно забавляет людей и умышленно избегает средств, которые бы могли убедить их.
Having at last accepted these monuments as beyond doubt, we must go on to the proofs that their authors’ mission was real. We must know how probable it is that a prediction could be fulfilled without any miraculous intervention; we must know the genius of the languages, to tell what in them is prophecy and what only a figure of speech, which events are natural and which supernatural; decide how far a clever man could deceive the eyes of simple people and astonish even educated ones; find the marks of a true miracle, and the degree of genuineness at which it must be acknowledged and at which failure to acknowledge it may be punished; compare the proofs of true and false miracles and find sure rules for telling them apart; and decide, finally, why God, to confirm his word, uses means that themselves need confirming — as if he were deliberately toying with men and purposely avoiding the means that could convince them.
Допустим, что величие божие может спуститься до того, чтобы сделать одного человека органом своей священной воли; разумно ли, справедливо ли требовать, чтобы весь род человеческий повиновался голосу этого избранного, не сделав явным его призвания? Справедливо ли, в виде утверждения его призвания, сделать несколько особенных знаков перед небольшим количеством темных людей, тогда как все остальные люди узнают про это только по слухам? Если признать справедливыми все чудеса, которые народ и темные люди говорили, что видели, то всякая секта была бы одна настоящая и было бы больше чудес, чем естественных событий. Неизменный порядок вещей более всего утверждает меня в признании мудрости божией. Если бы порядок этот допускал так много исключений, я не знал бы, что и думать о нем, и я слишком твердо верю в бога, чтобы верить в такое количество чудес, недостойных его. Чудеса же, про которые вы говорите, совершались в темных углах, в пустынях, там, где легко удивить зрителей, уже готовых всему поверить. Кто скажет мне, сколько нужно очевидцев для того, чтобы сделать чудо достоверным? Если ваши чудеса, которые делаются для доказательства вашего учения, нуждаются еще в доказательстве, то к чему они? Можно было и вовсе их не делать.
Suppose the majesty of God can stoop to making one man the instrument of his sacred will: is it reasonable, is it just, to require the whole human race to obey the voice of this chosen one without making his calling plain? Is it just to perform, as confirmation of his calling, a few special signs before a handful of unlettered people, while all the rest of mankind learn of it only by hearsay? If we accepted as true all the miracles that the common people and the unlettered have said they saw, every sect would be the one true sect, and there would be more miracles than natural events. It is the unchanging order of things above all that confirms me in acknowledging the wisdom of God. If that order admitted so many exceptions, I should not know what to think of it; and I believe in God too firmly to believe in so many miracles unworthy of him. As for the miracles you speak of, they were done in dark corners, in deserts, where it is easy to astonish onlookers already disposed to believe anything. Who will tell me how many eyewitnesses it takes to make a miracle credible? If your miracles, done to prove your teaching, themselves still need proving, what use are they? They might as well not have been done at all.
Остается теперь еще рассмотреть самый главный вопрос в провозглашаемом учении, а именно то, что если те, которые говорят, что бог делает чудеса, говорят тоже, что и дьявол часто подражает им, то самые лучшие засвидетельствованные чудеса не решают дела; и так как волхвы фараона при самом Моисее производили те же чудеса, которые он делал по воле бога, то ничто не мешало им утверждать в отсутствие Моисея, что чудеса их делаются во имя бога. Так что, доказав учение посредством чудес, чтобы не смешать дело дьявола с делом божиим, приходится доказывать чудеса посредством учения.
There remains the chief question about the teaching proclaimed: namely, that if those who say God works miracles also say the devil often imitates them, then even the best-attested miracles settle nothing. And since Pharaoh’s magicians, in the very presence of Moses, worked the same wonders he worked by God’s will, nothing prevented them from claiming, when Moses was not there, that their wonders were done in God’s name. So, having proved the teaching by the miracles, we must, lest we confuse the devil’s work with God’s, prove the miracles by the teaching.
Учение, происходящее от бога, должно иметь священный, божественный характер. Оно должно не только уяснить смутные представления наши о божестве, но оно должно предложить нам нравственное учение и правила, соответствующие свойствам, которые мы приписываем божеству.
A teaching that comes from God must bear a sacred, divine character. It must not only clear up our confused ideas of the Deity; it must also offer us a moral teaching and rules of life in keeping with the attributes we ascribe to the Deity.
Так что, если бы учение представляло нам только бессмысленные положения, если бы оно возбуждало в нас чувство отвращения к нашим ближним, если бы оно представляло нам бога гневного, ревнивого, мстительного, пристрастного, ненавидящего людей, бога войны и сражений, всегда готового уничтожить и раздавить, всегда говорящего о мучениях, наказаниях и хвастающегося тем, что он наказывает невинных, мое сердце не было бы привлечено к такому ужасному богу. Ваш бог не мой бог, сказал бы я этим сектантам. Бог, который начинает с того, что избирает себе один народ и исключает остальной род человеческий, не может быть общим отцом людей; тот, кто предназначает к вечному мучению большинство своих созданий, не есть милосердый и добрый бог, которого мне открыл мой разум.
So if a teaching set before us only senseless propositions; if it roused in us a feeling of aversion toward our neighbors; if it showed us a God who is wrathful, jealous, vengeful, partial, a hater of men, a God of war and battles, always ready to destroy and crush, always speaking of torments and punishments and boasting that he punishes the innocent — my heart would not be drawn to so terrible a God. “Your God is not my God,” I would say to these sectarians. A God who begins by choosing one people for himself and shutting out the rest of the human race cannot be the common father of men; one who destines the greater part of his creatures to eternal torment is not the merciful and good God my reason has revealed to me.
Относительно догматов разум говорит мне, что они должны быть ясны, прозрачны и поразительны своей очевидностью. Вера утверждается пониманием; лучшая из всех религий самая ясная; та же, которая наполняет тайнами, противоречиями то богопочитание, которое она проповедует, заставляет меня вследствие этого самого остерегаться ее. Обожаемый мною бог не бог мрака, он дал мне разум не для того, чтобы запретить мне употребление его. Когда мне говорят, чтобы я подчинил свой разум, я вижу в этом оскорбление его творцу.
As for dogmas, reason tells me they must be clear, transparent, and striking in their evidence. Faith is made firm by understanding; the best of all religions is the clearest; and a religion that fills the worship it preaches with mysteries and contradictions makes me, for that very reason, wary of it. The God I adore is not a God of darkness; he did not give me reason in order to forbid me its use. When I am told to submit my reason, I see in it an insult to its Creator.
From Jean-Jacques Rousseau’s Émile (1762), Book IV, the Profession of Faith of the Savoyard Vicar, shortened by Tolstoy and changed in places.
Translation notes
- Idiom: «темные люди» are the unenlightened, the unlettered, not “dark” people. Rendered “unlettered.” ↑
Where each paragraph came from
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · close to the original .
Leurs révélations ne font que dégrader Dieu, en lui donnant les passions humaines. Loin d’éclaircir les notions du grand Être, je vois que les dogmes particuliers les embrouillent ; que loin de les ennoblir, ils les avilissent ; qu’aux mystères inconcevables qui l’environnent ils ajoutent des contradictions absurdes ; qu’ils rendent l’homme orgueilleux, intolérant, cruel ; qu’au lieu d’établir la paix sur la terre, ils y portent le fer et le feu. Je me demande à quoi bon tout cela sans savoir me répondre. Je n’y vois que les crimes des hommes et les misères du genre humain.Source text: fr.wikisource.orgTheir revelations do but degrade God, by investing him with passions like our own. Far from throwing light upon the ideas of the Supreme Being, special doctrines seem to me to confuse these ideas; far from ennobling them, they degrade them; to the inconceivable mysteries which surround the Almighty, they add absurd contradictions, they make man proud, intolerant, and cruel; instead of bringing peace upon earth, they bring fire and sword. I ask myself what is the use of it all, and I find no answer. I see nothing but the crimes of men and the misery of mankind.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
Starts mid-paragraph, dropping the vicar's lead-in that natural religion suffices and God has said everything to our eyes, conscience and judgment. "Their revelations" becomes "what is passed off as God's revelation", and "they bring fire and sword" is softened to "they bring strife".
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · close to the original .
On me dit qu’il fallait une révélation pour apprendre aux hommes la manière dont Dieu voulait être servi ; on assigne en preuve la diversité des cultes bizarres qu’ils ont institués, et l’on ne voit pas que cette diversité même vient de la fantaisie des révélations. Dès que les peuples se sont avisés de faire parler Dieu, chacun l’a fait parler à sa mode et lui a fait dire ce qu’il a voulu. Si l’on n’eût écouté que ce que Dieu dit au cœur de l’homme, il n’y aurait jamais eu qu’une religion sur la terre.Source text: fr.wikisource.orgThey tell me a revelation was required to teach men how God would be served; as a proof of this they point to the many strange rites which men have instituted, and they do not perceive that this very diversity springs from the fanciful nature of the revelations. As soon as the nations took to making God speak, every one made him speak in his own fashion, and made him say what he himself wanted. Had they listened only to what God says in the heart of man, there would have been but one religion upon earth.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
The whole paragraph, closely rendered; only "bizarre" (of the rites men instituted) and the "fancy" of revelations are dropped.
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · shortened by Tolstoy .
Il fallait un culte uniforme ; je le veux bien …Le culte que Dieu demande est celui du cœur ; et celui-là, quand il est sincère, est toujours uniforme. C’est avoir une vanité bien folle de s’imaginer que Dieu prenne un si grand intérêt à la forme de l’habit du prêtre, à l’ordre des mots qu’il prononce, aux gestes qu’il fait à l’autel, et à toutes ses génuflexions. Eh ! mon ami, reste de toute ta hauteur, tu seras toujours assez près de terre. Dieu veut être adoré en esprit et en vérité : ce devoir est de toutes les religions, de tous les pays, de tous les hommes.Source text: fr.wikisource.orgOne form of worship was required; just so …The service God requires is of the heart; and when the heart is sincere that is ever the same. It is a strange sort of conceit which fancies that God takes such an interest in the shape of the priest's vestments, the form of words he utters, the gestures he makes before the altar and all his genuflections. Oh, my friend, stand upright, you will still be too near the earth. God desires to be worshipped in spirit and in truth; this duty belongs to every religion, every country, every individual.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
The concession becomes a reported objection ("They say"). Cut: the question whether divine power was needed to establish uniform worship, "do not confuse the ceremonial of religion with religion", and the closing remark that outward worship is a matter of police needing no revelation.
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · close to the original .
Je considérais cette diversité de sectes qui règnent sur la terre et qui s’accusent mutuellement de mensonge et d’erreur ; je demandais : Quelle est la bonne ? Chacun me répondait : C’est la mienne ; chacun disait : Moi seul et mes partisans pensons juste ; tous les autres sont dans l’erreur. Et comment savez-vous que votre secte est la bonne ? Parce que Dieu l’a dit. Et qui vous dit que Dieu l’a dit ? Mon pasteur, qui le sait bien. Mon pasteur me dit d’ainsi croire, et ainsi je crois : il m’assure que tous ceux qui disent autrement que lui mentent, et je ne les écoute pas.Source text: fr.wikisource.orgI beheld the multitude of diverse sects which hold sway upon earth, each of which accuses the other of falsehood and error; which of these, I asked, is the right? Every one replied, 'My own;' every one said, 'I alone and those who agree with me think rightly, all the others are mistaken.' And how do you know that your sect is in the right? Because God said so. And how do you know God said so?And who told you that God said it? My pastor, who knows all about it. My pastor tells me what to believe and I believe it; he assures me that any one who says anything else is mistaken, and I give not heed to them.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
Drops the paragraph's first sentence (natural religion as the common starting point of all believers). "Diversité de sectes" is rendered "the development of sects", and "my pastor" becomes "my priest". Foxley's text is interrupted here by Rousseau's footnote quoting Charron, hence two English excerpts.
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · shortened by Tolstoy .
Quoi ! pensais-je, la vérité n’est-elle pas une ? et ce qui est vrai chez moi peut-il être faux chez vous ? Si la méthode de celui qui suit la bonne route et celle de celui qui s’égare est la même, quel mérite ou quel tort a l’un de plus que l’autre ? Leur choix est l’effet du hasard ; le leur imputer est iniquité, c’est récompenser ou punir pour être né dans tel ou tel pays.Source text: fr.wikisource.orgWhat! thought I, is not truth one; can that which is true for me be false for you? If those who follow the right path and those who go astray have the same method, what merit or what blame can be assigned to one more than to the other? Their choice is the result of chance; it is unjust to hold them responsible for it, to reward or punish them for being born in one country or another.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
Close until the end, where "to reward or punish" becomes "to blame" and the closing sentence, that to say God judges us so is an outrage on his justice, is cut.
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · close to the original .
Ou toutes les religions sont bonnes et agréables à Dieu, ou, s’il en est une qu’il prescrive aux hommes, et qu’il les punisse de méconnaître, il lui a donné des signes certains et manifestes pour être distinguée et connue pour la seule véritable. Ces signes sont de tous les temps et de tous les lieux, également sensibles à tous les hommes, grands et petits, savants et ignorants, Européens, Indiens, Africains, Sauvages.Source text: fr.wikisource.orgEither all religions are good and pleasing to God, or if there is one which he prescribes for men, if they will be punished for despising it, he will have distinguished it by plain and certain signs by which it can be known as the only true religion; these signs are alike in every time and place, equally plain to all men, great or small, learned or unlearned, Europeans, Indians, Africans, savages.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
The first two sentences of the paragraph. "These signs are of all times and places" becomes "these signs must be equally accessible to all".
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · close to the original .
S’il était une religion sur la terre hors de laquelle il n’y eût que peine éternelle, et qu’en quelque lieu du monde un seul mortel de bonne foi n’eût pas été frappé de son évidence, le Dieu de cette religion serait le plus inique et le plus cruel des tyrans.Source text: fr.wikisource.orgIf there were but one religion upon earth, and if all beyond its pale were condemned to eternal punishment, and if there were in any corner of the world one single honest man who was not convinced by this evidence, the God of that religion would be the most unjust and cruel of tyrants.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
The last sentence of the same paragraph, set apart as a paragraph of its own. "A single mortal of good faith" is amplified slightly to "one mortal sincerely seeking the truth".
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · reworded by Tolstoy .
Ils ont beau me crier : Soumets ta raison ; autant m’en peut dire celui qui me trompe : il me faut des raisons pour soumettre ma raison.Source text: fr.wikisource.orgIn vain do they exclaim, 'Submit your reason;' a deceiver might say as much; I must have reasons for submitting my reason.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
Drops the paragraph's opening call to bring all that parents and pastors taught us before conscience and reason. Rousseau's "a deceiver could say as much to me" becomes "only one who deceives me can say this", turning a point about proof into an accusation.
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · shortened by Tolstoy .
… nul homme n’étant d’une autre espèce que moi, tout ce qu’un homme connaît naturellement, je puis aussi le connaître, et un autre homme peut se tromper aussi bien que moi : quand je crois ce qu’il dit, ce n’est pas parce qu’il le dit, mais parce qu’il le prouve. Le témoignage des hommes n’est donc au fond que celui de ma raison même, et n’ajoute rien aux moyens naturels que Dieu m’a donnés de connaître la vérité.Apôtre de la vérité, qu’avez-vous donc à me dire dont je ne reste pas le juge ? Dieu lui-même a parlé : écoutez sa révélation. C’est autre chose. Dieu a parlé ! voilà certes un grand mot. Et à qui a-t-il parlé ? Il a parlé aux hommes. Pourquoi donc n’en ai-je rien entendu ? Il a chargé d’autres hommes de vous rendre sa parole. J’entends ! ce sont des hommes qui vont me dire ce que Dieu a dit. J’aimerais mieux avoir entendu Dieu lui-même ; il ne lui en aurait pas coûté davantage, et j’aurais été à l’abri de la séduction. Il vous en garantit en manifestant la mission de ses envoyés. Comment cela ? Par des prodiges. Et où sont ces prodiges ? Dans les livres. Et qui a fait ces livres ? Des hommes. Et qui a vu ces prodiges ? Des hommes qui les attestent. Quoi ! toujours des témoignages humains ! toujours des hommes qui me rapportent ce que d’autres hommes ont rapporté ! que d’hommes entre Dieu et moi ! Voyons toutefois, examinons, comparons, vérifions. O si Dieu eût daigné me dispenser de tout ce travail, l’en aurais-je servi de moins bon cœur ?Source text: fr.wikisource.org… for every man is of the same species as myself, and all that a man knows by nature I am capable of knowing, and another may be deceived as much as I; when I believe what he says, it is not because he says it but because he proves its truth. The witness of man is therefore nothing more than the witness of my own reason, and it adds nothing to the natural means which God has given me for the knowledge of truth.Apostle of truth, what have you to tell me of which I am not the sole judge? God himself has spoken; give heed to his revelation. That is another matter. God has spoken, these are indeed words which demand attention. To whom has he spoken? He has spoken to men. Why then have I heard nothing? He has instructed others to make known his words to you. I understand; it is men who come and tell me what God has said. I would rather have heard the words of God himself; it would have been as easy for him and I should have been secure from fraud. He protects you from fraud by showing that his envoys come from him. How does he show this? By miracles. Where are these miracles? In the books. And who wrote the books? Men. And who saw the miracles? The men who bear witness to them. What! Nothing but human testimony! Nothing but men who tell me what others told them! How many men between God and me! Let us see, however, let us examine, compare, and verify. Oh! if God had but deigned to free me from all this labour, I would have served him with all my heart.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
Joins two consecutive paragraphs and cuts the framing (natural theology goes only so far; to know more needs extraordinary means, which cannot be human authority). The dialogue with the "apostle" (made plural) is kept almost line for line.
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · shortened by Tolstoy .
Considérez, mon ami, dans quelle horrible discussion me voilà engagé ; de quelle immense érudition j’ai besoin pour remonter dans les plus hautes antiquités, pour examiner, peser, confronter les prophéties, les révélations, les faits, tous les monuments de foi proposés dans tous les pays du monde, pour en assigner les temps, les lieux, les auteurs, les occasions ! Quelle justesse de critique m’est nécessaire pour distinguer les pièces authentiques des pièces supposées ; pour comparer les objections aux réponses, les traductions aux originaux ; pour juger de l’impartialité des témoins, de leur bon sens, de leurs lumières ; pour savoir si l’on n’a rien supprimé, rien ajouté, rien transposé, changé, falsifié ; pour lever les contradictions qui restent, pour juger quel poids doit avoir le silence des adversaires dans les faits allégués contre eux ; si ces allégations leur ont été connues …Source text: fr.wikisource.orgConsider, my friend, the terrible controversy in which I am now engaged; what vast learning is required to go back to the remotest antiquity, to examine, weigh, confront prophecies, revelations, facts, all the monuments of faith set forth throughout the world, to assign their date, place, authorship, and occasion. What exactness of critical judgment is needed to distinguish genuine documents from forgeries, to compare objections with their answers, translations with their originals; to decide as to the impartiality of witnesses, their common-sense, their knowledge; to make sure that nothing has been omitted, nothing added, nothing transposed, altered, or falsified; to point out any remaining contradictions, to determine what weight should be given to the silence of our adversaries with regard to the charges brought against them; how far were they aware of those charges …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
Rousseau's "I" becomes "we", and "transposed, changed, falsified" is cut to "transposed". The list stops at whether the adversaries knew the charges; the rest (whether they answered, whether books circulated, whether we let their objections stand) becomes "etc., etc.".
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · close to the original .
Tous ces monuments reconnus pour incontestables, il faut passer ensuite aux preuves de la mission de leurs auteurs ; il faut bien savoir les lois des sorts, les probabilités éventives, pour juger quelle prédiction ne peut s’accomplir sans miracle ; le génie des langues originales pour distinguer ce qui est prédiction dans ces langues, et ce qui n’est que figure oratoire ; quels faits sont dans l’ordre de la nature, et quels autres faits n’y sont pas ; pour dire jusqu’à quel point un homme adroit peut fasciner les yeux des simples, peut étonner même les gens éclairés ; chercher de quelle espèce doit être un prodige, et quelle authenticité il doit avoir, non seulement pour être cru, mais pour qu’on soit punissable d’en douter ; comparer les preuves des vrais et des faux prodiges, et trouver les règles sûres pour les discerner ; dire enfin pourquoi Dieu choisit, pour attester sa parole, des moyens qui ont eux-mêmes si grand besoin d’attestation, comme s’il se jouait de la crédulité des hommes, et qu’il évitât à dessein les vrais moyens de les persuader.Source text: fr.wikisource.orgWhen the authenticity of all these documents is accepted, we must now pass to the evidence of their authors' mission; we must know the laws of chance, and probability, to decide which prophecy cannot be fulfilled without a miracle; we must know the spirit of the original languages, to distinguish between prophecy and figures of speech; we must know what facts are in accordance with nature and what facts are not, so that we may say how far a clever man may deceive the eyes of the simple and may even astonish the learned; we must discover what are the characteristics of a prodigy and how its authenticity may be established, not only so far as to gain credence, but so that doubt may be deserving of punishment; we must compare the evidence for true and false miracles, and find sure tests to distinguish between them; lastly we must say why God chose as a witness to his words means which themselves require so much evidence on their behalf, as if he were playing with human credulity, and avoiding of set purpose the true means of persuasion.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
The whole paragraph, closely rendered; "the laws of chance, the probabilities" is paraphrased as knowing how likely a prediction is to come true without a miracle.
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · reworded by Tolstoy .
Supposons que la majesté divine daigne s’abaisser assez pour rendre un homme l’organe de ses volontés sacrées ; est-il raisonnable, est-il juste d’exiger que tout le genre humain obéisse à la voix de ce ministre sans le lui faire connaître pour tel ? Y a-t-il de l’équité à ne lui donner, pour toutes lettres de créance, que quelques signes particulier faits devant peu de gens obscurs, et dont tout le reste des hommes ne saura jamais rien que par ouï-dire ? Par tous les pays du monde, si l’on tenait pour vrais tous les prodiges que le peuple et les simples disent avoir vus, chaque secte serait la bonne ; il y aurait plus de prodiges que d’événements naturels …C’est l’ordre inaltérable de la nature qui montre le mieux la sage main qui la régit ; s’il arrivait beaucoup d’exceptions, je ne saurais plus qu’en penser ; et pour moi, je crois trop en Dieu pour croire à tant de miracles si peu dignes de lui.… leurs miracles se font dans des carrefours, dans des déserts, dans des chambres ; et c’est là qu’ils ont bon marché d’un petit nombre de spectateurs déjà disposés à tout croire. Qui est-ce qui m’osera dire combien il faut de témoins oculaires pour rendre un prodige digne de foi ? Si vos miracles, faits pour prouver votre doctrine, ont eux-mêmes besoin d’être prouvés, de quoi servent-ils ? autant valait n’en point faire.Source text: fr.wikisource.orgAssuming that the divine majesty condescends so far as to make a man the channel of his sacred will, is it reasonable, is it fair, to demand that the whole of mankind should obey the voice of this minister without making him known as such? Is it just to give him as his sole credentials certain private signs, performed in the presence of a few obscure persons, signs which everybody else can only know by hearsay? If one were to believe all the miracles that the uneducated and credulous profess to have seen in every country upon earth, every sect would be in the right; there would be more miracles than ordinary events …The unchangeable order of nature is the chief witness to the wise hand that guides it; if there were many exceptions, I should hardly know what to think; for my own part I have too great a faith in God to believe in so many miracles which are so little worthy of him.… their miracles are wrought in holes and corners, in deserts, within closed doors, where they find easy dupes among a small company of spectators already disposed to believe them. Who will venture to tell me how many eye-witnesses are required to make a miracle credible! What use are your miracles, performed if proof of your doctrine, if they themselves require so much proof! You might as well have let them alone.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
Joins two paragraphs, cutting the ironic clause that the greatest miracle would be none where fanatics are persecuted, and the vicar's picture of a miracle that would convince (the sun changing course, mountains levelled). What Rousseau says of impostors' miracles, done at crossroads and in deserts, Tolstoy says of "the miracles you speak of".
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · close to the original .
Reste enfin l’examen le plus important dans la doctrine annoncée ; car, puisque ceux qui disent que Dieu fait ici-bas des miracles prétendent que le diable les imite quelquefois, avec les prodiges les mieux attestés, nous ne sommes pas plus avancés qu’auparavant ; et puisque les magiciens de Pharaon osaient, en présence même de Moïse, faire les mêmes signes qu’il faisait par l’ordre exprès de Dieu, pourquoi, dans son absence, n’eussent-ils pas, aux mêmes titres, prétendu la même autorité ? Ainsi donc, après avoir prouvé la doctrine par le miracle, il faut prouver le miracle par la doctrine, de peur de prendre l’œuvre du démon pour l’œuvre de Dieu.Source text: fr.wikisource.orgThere still remains the most important inquiry of all with regard to the doctrine proclaimed; for since those who tell us God works miracles in this world, profess that the devil sometimes imitates them, when we have found the best attested miracles we have got very little further; and since the magicians of Pharaoh dared in the presence of Moses to counterfeit the very signs he wrought at God's command, why should they not, behind his back, claim a like authority? So when we have proved our doctrine by means of miracles, we must prove our miracles by means of doctrine …… for fear lest we should take the devil's doings for the handiwork of God.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
Closely rendered, if wordily at the start; the closing "What do you think of this diallelus?" is cut. Foxley's text is interrupted by Rousseau's footnote on Deuteronomy 13, hence two English excerpts.
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · reworded by Tolstoy .
Cette doctrine, venant de Dieu, doit porter le sacré caractère de la Divinité ; non seulement elle doit nous éclaircir les idées confuses que le raisonnement en trace dans notre esprit, mais elle doit aussi nous proposer un culte, une morale et des maximes convenables aux attributs par lesquels seuls nous concevons son essence.Source text: fr.wikisource.orgThis doctrine, if it comes from God, should bear the sacred stamp of the godhead; not only should it illumine the troubled thoughts which reason imprints on our minds, but it should also offer us a form of worship, a morality, and rules of conduct in accordance with the attributes by means of which we alone conceive of God's essence.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
The paragraph's first sentence. Of what a divine doctrine must offer, "a form of worship" is dropped, leaving morality and maxims; the attributes "by which alone we conceive his essence" become those "we ascribe to the deity".
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · shortened by Tolstoy .
Si donc elle ne nous apprenait que des choses absurdes et sans raison, si elle ne nous inspirait que des sentiments d’aversion pour nos semblables et de frayeur pour nous-mêmes, si elle ne nous peignait qu’un Dieu colère, jaloux, vengeur, partial, haïssant les hommes, un Dieu de la guerre et des combats, toujours prêt à détruire et foudroyer, toujours parlant de tourments, de peines, et se vantant de punir même les innocents, mon cœur ne serait point attiré vers ce Dieu terrible …Votre Dieu n’est pas le nôtre, dirais-je à ses sectateurs. Celui qui commence par se choisir un seul peuple et proscrire le reste du genre humain, n’est pas le père commun des hommes ; celui qui destine au supplice éternel le plus grand nombre de ses créatures n’est pas le Dieu clément et bon que ma raison m’a montré.Source text: fr.wikisource.orgIf then it teaches us what is absurd and unreasonable, if it inspires us with feelings of aversion for our fellows and terror for ourselves, if it paints us a God, angry, jealous, revengeful, partial, hating men, a God of war and battles, ever ready to strike and to destroy, ever speaking of punishment and torment, boasting even of the punishment of the innocent, my heart would not be drawn towards this terrible God …Your God is not ours. He who begins by selecting a chosen people, and proscribing the rest of mankind, is not our common father; he who consigns to eternal punishment the greater part of his creatures, is not the merciful and gracious God revealed to me by my reason.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
The rest of the same paragraph. Cut: "and terror for ourselves", and the vicar's resolve not to leave natural religion for such a creed, since one must choose. "Your God is not ours" becomes "not mine".
From Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard · shortened by Tolstoy .
À l’égard des dogmes, elle me dit qu’ils doivent être clairs, lumineux, frappants par leur évidence.La foi s’assure et s’affermit par l’entendement ; la meilleure de toutes les religions est infailliblement la plus claire : celui qui charge de mystères, de contradictions le culte qu’il me prêche, m’apprend par cela même à m’en défier. Le Dieu que j’adore n’est point un Dieu de ténèbres, il ne m’a point doué d’un entendement pour m’en interdire l’usage : me dire de soumettre ma raison, c’est outrager son auteur.Source text: fr.wikisource.orgReason tells me that dogmas should be plain, clear, and striking in their simplicity.Faith is confirmed and strengthened by understanding; the best religion is of necessity the simplest. He who hides beneath mysteries and contradictions the religion that he preaches to me, teaches me at the same time to distrust that religion. The God whom I adore is not the God of darkness, he has not given me understanding in order to forbid me to use it; to tell me to submit my reason is to insult the giver of reason.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Émile, ou De l’éducation, Book IV — Profession de foi du vicaire savoyard (1762).
Cuts Rousseau's concession that natural religion leaves great truths obscure and revelation should make them graspable, and the closing line that the minister of truth enlightens reason instead of tyrannizing it. "He who loads with mysteries" becomes "the religion which".
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/october/27/weekly