29Decemberдекабря · 29-е декабря
До тех пор, пока будет насилие, будет и война. Победить насилие можно не насилием, а непротивлением ему и неучастием в нем.
As long as there is violence, there will be war. Violence can be overcome not by violence, but by nonresistance to it and nonparticipation in it.
1. Если бы мои солдаты начали думать, ни один не остался бы в войске.
1. If my soldiers began to think, not one of them would stay in the army.
From Saying attributed to Frederick II, as printed in Jean Grave's anthology Guerre-Militarisme · close to the original .
The anthology Tolstoy probably took it fromSi mes soldats commençaient-à penser, aucun d'eux ne resterait dans les rangs. Frédéric II.
Source text: archive.orgWhat Tolstoy read · Tolstoy's own Russian of it, an epigraph of «Одумайтесь!»Если бы мои солдаты начали думать, ни один не остался бы в войске …
Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Saying attributed to Frederick II, as printed in Jean Grave's anthology Guerre-Militarisme (Paris, 1902); not found in Frederick's own writings, Grave, Guerre-Militarisme, chapter «Discipline», p. 317; then Tolstoy's «Одумайтесь!» (1904), among the epigraphs.
Word for word from the French as Grave prints it ('if my soldiers began to think, not one would stay in the ranks'), with no source given; Tolstoy used it first in «Одумайтесь!». The saying is widely quoted as Frederick's but has not been found in his works or letters; treat the attribution as traditional, not verified. Grave prints it just before the end of Lamennais's chapter on the soldiers who 'do not think, they obey' (see 12-20.4).
2. Дикий инстинкт военного убийства так заботливо в продолжение тысячелетий культивировался и поощрялся, что пустил глубокие корни в мозгу человеческом. Надо надеяться, однако, что лучшее, чем наше общество сумеет освободиться от этого ужасного преступления. Но что подумает тогда то лучшее человечество о той так называемой утонченной цивилизации, которой мы так гордимся? А почти то же, что мы думаем о древнемексиканском народе и его канибализме, в одно и то же время воинственном, набожном и животном.
2. The savage instinct of murder in war has been so carefully cultivated and encouraged over thousands of years that it has put down deep roots in the human brain. It is to be hoped, however, that a society better than ours will manage to free itself from this terrible crime. But what will that better humanity think then of the so-called refined civilization of which we are so proud? Almost the same as we think of the ancient Mexican people and their cannibalism, at once warlike, pious and bestial.
From L'Évolution politique dans les diverses races humaines · close to the original .
The anthology Tolstoy probably took it from… qu'une humanité meilleure que la nôtre réussira le ce vice originel ; mais que pensera-t-elle alors de on, soi-disant raffinée, dont nous sommes si fiers?
… que nous pensons de l'ancien Mexique et de son à la fois pieux, guerrier et bestial.
Source text: archive.orgWhat Tolstoy read · Tolstoy's own Russian of it, an epigraph of «Одумайтесь!»Дикий инстинкт военного убийства так заботливо в продолжение тысячелетий культивировался и поощрялся, что пустил глубокие корни в мозгу человеческом.
А почти то же, что мы думаем о древне-мексиканском народе и его канибализме в одно и то же время воинственном, набожном и животном».
Source text: ru.wikisource.orgOriginal · FrenchMais le sauvage instinct du meurtre guerrier a de bien profondes racines dans le cerveau humain; car il a été soigneusement cultivé et encouragé depuis des milliers d'années.
On aime à espérer qu'une humanité meilleure que la nôtre réussira à se corriger de ce vice originel; mais que pensera-t-elle alors de cette civilisation, soi-disant raffinée, dont nous sommes si fiers? A peu près ce que nous pensons de l'ancien Mexique et de son cannibalisme à la fois pieux, guerrier et bestial.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. L'Évolution politique dans les diverses races humaines (Paris, 1890), Chapter XIX, «La guerre», closing paragraph (pp. 524–525); quoted at the opening of Grave's Guerre-Militarisme (1902), p. 1.
The last three sentences of Letourneau's chapter on war, in order and translated closely. The two sentences «Но что подумает тогда то лучшее человечество…» and «А почти то же…» follow directly in Letourneau's paragraph, which ends the chapter, and in Grave's excerpt; «Одумайтесь!» prints all four sentences as a single epigraph signed «Летурно». One change of wording: humanity's hope to 'correct itself of this original vice' becomes 'free itself from this terrible crime' («этого ужасного преступления»); 'pious, warlike and bestial' is reordered 'warlike, pious and animal'. Not in Letourneau's La Guerre dans les diverses races humaines (1895), which was searched; no public-domain English found.
Translation note. The digitized Jubilee text prints this entry’s last two sentences, and Letourneau’s signature, inside the day’s opening thought; they are set back here, where “that better humanity” takes up “a society better than ours”.
3. И я понял дисциплину, именно то, что капрал всегда прав, когда он говорит с солдатом, сержант — когда он говорит с капралом, унтер-офицер — когда он говорит с сержантом, и т. д. до фельдмаршала, хотя бы они говорили, что дважды два — пять. Сначала это трудно понять, но пониманию этого помогает то, что в каждой казарме висит табличка, и ее прочитывают, чтобы уяснить свои мысли. На этой табличке написано всё то, что может желать сделать солдат, как, например, возвратиться в свою деревню, отказаться от исполнения службы, не покориться своему начальнику и прочее, и за всё это обозначены наказания: смертная казнь или пять лет каторжной работы.
3. And I understood discipline: namely, that the corporal is always right when he speaks to a soldier, the sergeant when he speaks to the corporal, the sergeant major when he speaks to the sergeant, and so on up to the field marshal, even if they were to say that two times two is five. At first this is hard to understand, but understanding is helped by the fact that a placard hangs in every barracks, and it is read through to make one’s ideas clear. On this placard is written everything a soldier might wish to do — for instance, to go back to his village, to refuse to serve, to disobey his superior, and so on — and for all of it the punishments are set down: death, or five years’ hard labor.
From Histoire d'un conscrit de 1813 · shortened by Tolstoy .
The anthology Tolstoy probably took it fromMais j'appris la discipline, à savoir que le caporal a toujours raison lorsqu'il parle au soldat, le sergent lorsqu'il parle au caporal, le sous*lieutenant au sergent-major, ainsi de suite jusqu'au maréchal de France …
Source text: archive.orgWhat Tolstoy read · Tolstoy's own Russian of it, an epigraph of «Одумайтесь!»И я понял дисциплину, именно то, что капрал всегда прав, когда он говорит с солдатом, сержант, когда он говорит с капралом, унтер-офицер, когда он говорит с сержантом …
Source text: ru.wikisource.orgOriginal · FrenchMais j'appris la discipline, à savoir : que le caporal a toujours raison lorsqu'il parle au soldat, le sergent lorsqu'il parle au caporal, le sergent-major lorsqu'il parle au sergent, le sous-lieutenant au sergent-major, ainsi de suite jusqu'au maréchal de France, — quand ils diraient que deux et deux font cinq ou que la lune brille en plein midi.
Cette pancarte suppose tout ce qu'un soldat peut avoir envie de faire, par exemple de retourner dans son village, de refuser le service, de résister à son chef, etc., et cela finit toujours par la mort ou cinq ans de boulet au moins.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · anonymous (Scribner's 'Historical Romances of France'), 1911… but I speak of discipline--of remembering that the corporal is always in the right when he speaks to a private soldier, the sergeant when he speaks to the corporal, the sergeant-major when speaking to the sergeant, the second lieutenant when he orders the sergeant-major, and so on to the Marshal of France--even if the superior asserts that two and two make five, or that the moon shines at midday.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Histoire d'un conscrit de 1813 (1864), Chapter X, opening (Hetzel, 1864, p. 119); The Conscript, chapter X.
Joseph Bertha learns discipline at Frankfurt. Close, but Tolstoy drops 'or that the moon shines at midday' and the opening sentences on drill. His third rung («унтер-офицер … с сержантом») looks like a rendering of Grave's shortened chain ('le sous-lieutenant au sergent-major'), which is the text Tolstoy probably had; the Russian was first printed as an epigraph of «Одумайтесь!».
Translation note. «Унтер-офицер», a noncommissioned officer, here the rank above the sergeant; rendered “sergeant major”.
4. Я купил негра, он мой. Он работает, как лошадь; я плохо кормлю его, так же одеваю и бью его, когда он не слушается. Что же тут удивительного? Разве мы лучше обращаемся с своими солдатами? Разве они не лишены свободы так же, как этот негр? Разница только в том, что солдат стоит гораздо дешевле. Хороший негр стоит теперь, по крайней мере, 500 экю; хороший солдат стоит едва 50. Ни тот, ни другой не может уйти с того места, где их держат; и того и другого бьют за малейшую ошибку; жалованье почти одинаково; но негр имеет преимущество перед солдатом в том, что не подвергает опасности свою жизнь, а проводит ее с своей женой и детьми.
4. I have bought a Negro; he is mine. He works like a horse; I feed him poorly, clothe him just as poorly, and beat him when he does not obey. What is so surprising in that? Do we treat our soldiers any better? Are they not deprived of freedom just as this Negro is? The only difference is that a soldier costs much less. A good Negro now costs at least 500 écus; a good soldier, barely 50. Neither one can leave the place where he is kept; both are beaten for the slightest mistake; the pay is almost the same; but the Negro has this advantage over the soldier, that he does not put his life in danger but spends it with his wife and children.
From L'A B C · shortened by Tolstoy .
The anthology Tolstoy probably took it fromUn beau nègre revient à présent à cinq cents écu; moins, et un beau soldat en coûte à peine cinquante.
Et M. Bergeret, sortant de sa rêverie, se pencha pour assurer à la muraille l'amas chancelant des in-folio.
Source text: archive.orgWhat Tolstoy read · Tolstoy's own Russian of it, an epigraph of «Одумайтесь!»Я купил негра, он мой. Он работает, как лошадь; я плохо кормлю его, так же одеваю и бью его, когда он не слушается.
(Questions sur l'Encyclopédie, par des amateurs, Art. Esclavage.)
Source text: ru.wikisource.orgOriginal · French… je l'ai acheté, il m'appartient; quel tort lui fais-je? Il travaille comme un cheval, je le nourris mal, je rhabille de même, il est battu quand il désobéit; y a-t-il là de quoi tant s'étonner? Traitons-nous mieux nos soldats ? n'ont-ils pas perdu absolument leur liberté comme ce nègre ?
Un beau nègre revient à présent à cinq cents écus au moins, et un beau soldat en coûte à peine cinquante. Ni l'un ni l'autre ne peut quitter le lieu où il est confiné; l'un et l'autre sont battus pour la moindre faute. Le salaire est à peu près le même; et le nègre a sur le soldat l'avantage de no point risquer sa vie, et de la passer avec sa négresse et ses négrillons.
Source text: fr.wikisource.orgRelated · Anatole France, Le Mannequin d'osierEt M. Bergeret, sortant de sa rêverie, se pencha pour assurer contre la muraille l'amas chancelant des in-quarto.
Source text: fr.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. L'A B C (1768), eighth conversation, «Des serfs de corps»; cited by Grave and Tolstoy as Questions sur l'Encyclopédie, article «Esclavage», L'A B C, Entretien 8, speaker A (the Englishman) (Œuvres complètes, Garnier, vol. 27, pp. 355–356).
The words are Voltaire's, from L'A B C, spoken ironically by 'A', who defends slavery. Tolstoy starts at 'I bought him, he is mine' (leaving out 'why does this negro sell himself?' and 'what wrong do I do him?'), turns 'un beau nègre … un beau soldat' into 'a good negro … a good soldier', and 'his negress and his little negroes' into 'his wife and children'. The signature is wrong. In Grave's anthology the passage carries only a title reference to the Questions sur l'Encyclopédie, and the next excerpt, from Anatole France's Le Mannequin d'osier, is signed «Anatole France»; in «Одумайтесь!» (1904) Tolstoy kept the Questions reference, and in the Circle France's name was attached to it. The passage was not found in the Questions' article «Esclaves» as printed in the Garnier Dictionnaire philosophique, though Voltaire may have reprinted it in the 1770s Questions that Grave cites; either way it is Voltaire's. No public-domain English of L'A B C was consulted.
Translation note. «Негр» is given in the period’s word, as the quoted author wrote it.
Война уничтожится только тогда, когда люди не будут принимать никакого участия в насилии и будут готовы нести все те гонения, которым они могут подвергнуться за это. Это одно средство уничтожения войны.
War will be done away with only when people take no part whatever in violence and are ready to bear all the persecutions they may suffer for it. This is the one means of doing away with war.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/december/29