10Septemberсентября · 10-е сентября
Указания совести безошибочны, когда они требуют от нас не утверждения своей животной личности, а жертвы ею.
The indications of conscience are unerring when they demand of us not the assertion of our animal personality but its sacrifice.
1. Христианин, не знающий, откуда приходит и куда уходит дух (Иоанна 3, 8), его оживляющий, тот дух, которого не мерою дает бог (Иоанна 3, 34), не может себе ставить внешней цели жизни.
Понятие цели заимствовано из обихода земных дел и начинаний. Цель же всего мироздания недоступна человеку, и потому он в жизни своей вынужден руководствоваться не внешней целью, а указаниями воли божией, познаваемой внутри себя.
Как моряк, ради избрания верного направления для хода своего судна, может руководствоваться видом берега только тогда, когда он доступен его взору, — например, при переправе через реку, — а при переезде через океан должен обращаться к указаниям компаса, так и христианин, ради избрания верного пути жизни, может руководствоваться внешними целями только в житейских делах; в деле же искания общего смысла жизни должен обращаться к указанию внутреннего голоса совести, всегда ясно и внятно предостерегающего человека в случаях совершаемого и даже предполагаемого им отступления от пути истины.
1. A Christian, not knowing where the spirit that gives him life comes from or where it goes (John 3:8), the spirit that God gives not by measure (John 3:34), cannot set himself an outward aim in life.
The concept of an aim is borrowed from the everyday round of earthly affairs and undertakings. But the aim of the whole universe is beyond man’s reach, and so in his life he is compelled to be guided not by an outward aim but by the indications of God’s will, known within himself.
Just as a sailor, in choosing the right course for his vessel, can be guided by the sight of the shore only when it is within his view — for example, in crossing a river — but in crossing the ocean must turn to the indications of the compass, so a Christian, in choosing the right path of life, can be guided by outward aims only in the affairs of everyday life; but in the work of seeking the general meaning of life he must turn to the indication of the inner voice of conscience, which always clearly and distinctly warns a man whenever he departs, or even intends to depart, from the path of truth.
Source not found yet .
Related · John 3:8 and 3:34, Synodal translationДух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа.
… не мерою дает Бог Духа.
Source text: ru.wikisource.orgDetails
Not found yet.
Not found. As in October to August, no online text of F. A. Strakhov (1861–1923) holds the thought (a Christian, who does not know whence the spirit comes and whither it goes, cannot set himself an outward aim in life; as a sailor steers by the shore only when it is in sight, as in crossing a river, and by the compass on the ocean, so a Christian may follow outward aims in everyday affairs, but in seeking the meaning of life must follow the inner voice of conscience). The Jubilee commentary (vol. 42) says Strakhov read every proof of the Circle and that Tolstoy corrected and much shortened the reflections of his that went into it; Tolstoy did not reprint this one in «На каждый день» or «Путь жизни». The thought cites John 3:8 and 3:34 in its own words: «не знающий, откуда приходит и куда уходит дух» (not knowing whence the spirit comes and whither it goes) for the Synodal «не знаешь, откуда приходит и куда уходит» (thou canst not tell whence it cometh, and whither it goeth), said there of the wind or spirit and of everyone born of the Spirit, and «которого не мерою дает бог» (whom God gives not by measure) for the Synodal «не мерою дает Бог Духа» (God giveth not the Spirit by measure) (related). Strakhov's «Вопросы жизни» (1903) uses the sailor's compass once, otherwise: denying people's need of ideals is like denying a sailor's need of a guiding star or compass (p. 14; its OCR too damaged to quote).
Searched: Strakhov's «Вопросы жизни» (Christchurch: Свободное слово, 1903; saved) for компас, моряк, внешн- цел-, не мерою; the Jubilee vols. 40, 43, and 45 for компас, не мерою, and Strakhov's name; earlier months' searches of archive.org and the web for his other books («Искание истины», «Духовный облик человека», «Умственные течения»), none of which is online.
2. Удовлетворение, которое мы замечаем вслед за каждым бескорыстным поступком, зависит оттого, что такой поступок, проистекая из непосредственного узнавания в чуждом явлении нашего же собственного существа, — в свою очередь подтверждает, что мы были правы, признавши, что наше истинное «я» существует не только в нашей личности, не только в этом отдельном явлении, но во всем живом. А как себялюбие стесняет сердце, так это сознание дает простор ему. В самом деле, как себялюбие сосредоточивает весь наш интерес на нашей отдельной личности, причем познание постоянно рисует нам бесчисленные опасности, непрестанно угрожающие этой личности, отчего основным тоном нашего настроения становится тревога и озабоченность, так познание того, что всё живое в той же мере, как и наша собственная личность, есть наше же собственное существо, само по себе распространяет наш интерес на всё живое; а это дает простор сердцу. А вследствие такого уменьшения интереса к самому себе в корне подсекается и ограничивается тревожная озабоченность; отсюда — спокойная, уверенная радость, которую дает добродетельное расположение духа и чистая совесть, отсюда более живое ощущение радости при каждом добром поступке, проясняющее нам самим основу этого настроения. Эгоист чувствует себя одиноким среди чуждых и враждебных явлений, и все его упования — в его собственном благополучии. А добрый живет в мире дружественных существ: благо каждого из них есть его собственное благо.
2. The satisfaction we notice after every unselfish act comes from this: such an act, springing from an immediate recognition of our own being in an alien phenomenon, in its turn confirms that we were right in acknowledging that our true “I” exists not only in our own personality, not only in this single phenomenon, but in everything living. And as self-love constricts the heart, so this consciousness gives it room. Indeed, just as self-love concentrates all our interest on our separate personality, while knowledge constantly paints for us the countless dangers that ceaselessly threaten this personality, so that anxiety and care become the keynote of our mood, so the knowledge that everything living is our own being, just as much as our own personality is, of itself extends our interest to everything living; and this gives the heart room. And through this lessening of interest in ourselves, anxious care is cut at the root and held in bounds; hence the calm, confident joy that a virtuous disposition and a clear conscience give; hence the livelier feeling of joy at every good act, which lets us see for ourselves the ground of this mood. The egoist feels alone among alien and hostile phenomena, and all his hopes rest on his own well-being. But the good man lives in a world of friendly beings: the good of each of them is his own good.
From Die Welt als Wille und Vorstellung I · shortened by Tolstoy .
What Tolstoy read · Julius Frauenstädt, Arthur Schopenhauer: Lichtstrahlen aus seinen WerkenDas gute Gewiſſen, die Befriedigung, welche wir nach jeder uneigennützigen That verſpüren, ent⸗ ſpringt daraus, daß ſolche That, wie ſie hervorgeht aus dem unmittelbaren Wiedererkennen unſeres eige⸗ nen Weſens an ſich auch in der fremden Erſcheinung, uns auch wiederum die Beglaubigung dieſer Erkennt⸗ niß giebt, der Erkenntniß, daß unſer wahres Selbſt nicht bloß in der eigenen Perſon, dieſer einzelnen Erſcheinung, da iſt, ſondern in Allem was lebt.
Der Egoiſt fühlt ſich von fremden und feindlichen Erſcheinungen um⸗ geben, und alle ſeine Hoffnung ruht auf dem eigenen Wohl. Der Gute lebt in einer Welt befreundeter Erſcheinungen: das Wohl jeder derſelben iſt ſein eigenes.
Source text: archive.orgOriginal · GermanDas Gegentheil der Gewiſſenspein, deren Urſprung und Be— deutung oben erläutert worden, iſt das gute Gewiſſen, die Befriedigung, welche wir nach jeder uneigennützigen That ver— ſpüren.
Sie entſpringt daraus, daß ſolche That, wie fie hervor— geht aus dem unmittelbaren Wiedererkennen unſeres eigenen We⸗ ſens an ſich auch in der fremden Erſcheinung, uns auch wiederum die Beglaubigung dieſer Erkenntniß giebt, der Erkenntniß, daß unſer wahres Selbſt nicht bloß in der eigenen Perſon, dieſer einzelnen Erſcheinung, da iſt, ſondern in Allem was lebt.
Dadurch fühlt ſich das Herz erweitert, wie durch den Egoismus zuſammen— gezogen.
Der Egoiſt fühlt fi) von fremden und feindlichen Erſcheinungen umgeben, und alle ſeine Hoffnung ruht auf dem eigenen Wohl. Der Gute lebt in einer Welt befreundeter Erſcheinungen: das Wohl einer jeden derſelben iſt ſein eigenes.
Source text: archive.orgIn English · R. B. Haldane and J. Kemp, 1883The opposite of the sting of conscience, the origin and significance of which is explained above, is the _good conscience_, the satisfaction which we experience after every disinterested deed.
It arises from the fact that such a deed, as it proceeds from the direct recognition of our own inner being in the phenomenon of another, affords us also the verification of this knowledge, the knowledge that our true self exists not only in our own person, this particular manifestation, but in everything that lives.
The egoist feels himself surrounded by strange and hostile individuals, and all his hope is centred in his own good. The good man lives in a world of friendly individuals, the well-being of any of whom he regards as his own.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Die Welt als Wille und Vorstellung I (1819), Book IV, § 66, WWV I, 7th ed. (Leipzig, 1888), pp. 441–442; Lichtstrahlen (1862), pp. 191–192, citing “W. I, 441”; Haldane and Kemp's English, vol. I (1883), § 66.
Schopenhauer's paragraph, closely, from Frauenstädt's cut of it, with its end left out. Frauenstädt begins with “Das gute Gewissen, die Befriedigung, welche wir nach jeder uneigennützigen That verspüren” (the good conscience, the satisfaction we feel after every disinterested deed); Tolstoy drops “the good conscience” and begins with the satisfaction. He stops at “das Wohl jeder derselben ist sein eigenes” (the good of each of them is his own), leaving out the last three sentences of the extract (that this knowledge gives the good man evenness and even cheerfulness of mood, since care spread over countless phenomena cannot alarm as care concentrated on one). Tolstoy writes «замечаем» (notice) for “verspüren” (feel), «тревога и озабоченность» (anxiety and care) for “Aengstlichkeit und Sorge”, and «проясняющее нам самим основу этого настроения» (making clear to us the ground of this mood) for “indem diese den Grund jener Stimmung uns selber beglaubigt” (since it attests to us the ground of that mood). Haldane and Kemp's English renders “Erscheinungen” as “individuals”.
3. Сколько перегородок между нами и предметами! Расположение духа, здоровья, все ткани глаз, стекла нашей комнаты, туман, дым, дождь или пыль и даже свет — и всё это бесконечно изменяющееся. Гераклит говорил: «Нельзя выкупаться два раза в одной и той же реке»; я бы сказал: нельзя видеть два раза один и тот же пейзаж, потому что и тот, кто наблюдает, и то, что наблюдается, всегда бесконечно изменяются.
Мудрость состоит в том, чтобы подчиняться всеобщей иллюзии, не будучи обманутым ею.
Я думаю, что разум неизбежно приводит нас к сознанию того, что всё вещественное есть только сновидение в сновидении. Выводит нас из сферы волшебных сновидений только чувство долга, нравственные требования. Только совесть отрывает нас от очарования Маии; она рассеивает пары кейфа, галлюцинации опиума и спокойствие созерцательного равнодушия. Она, совесть, вталкивает нас в сознание человеческой ответственности.
Это будильник, это крик петуха, который разгоняет привидения, это архангел, вооруженный мечом, который выгоняет человека из его искусственного рая.
3. How many partitions there are between us and things! The state of our mind, of our health, all the tissues of the eye, the windowpanes of our room, fog, smoke, rain or dust, and even light — and all of it endlessly changing. Heraclitus said: “You cannot bathe twice in the same river”; I would say: you cannot see the same landscape twice, because both the one who observes and what is observed are always endlessly changing.
Wisdom consists in submitting to the universal illusion without being deceived by it.
I think that reason inevitably leads us to the consciousness that everything material is only a dream within a dream. Only the sense of duty, the demands of morality, lead us out of the realm of magic dreams. Only conscience tears us away from the spell of Maya; it disperses the fumes of kef, the hallucinations of opium, and the calm of contemplative indifference. It, conscience, thrusts us into the consciousness of human responsibility.
It is the alarm clock, it is the cock’s crow that scatters the phantoms, it is the archangel armed with a sword who drives man out of his artificial paradise.
From Fragments d'un journal intime · reworded by Tolstoy .
What changedWisdom “in lending one’s self to the universal illusion” becomes wisdom “in submitting to the universal illusion,” and of Amiel’s four ways out of the palace of dreams, “la douleur,” “le sentiment de l’obligation,” “la douleur du péché,” and “l’amour,” duty alone is kept: “Only the sense of duty, the demands of morality, lead us out”; “only” is added to conscience as well.
Original · FrenchEntre nous et les choses que d'écrans ! L'humeur, la santé, tous les tissus de l'œil, les vitraux de notre cellule, la brume, la fumée, la pluie ou la poussière, et la lumière même, et tout cela variable à l'infini ! Heraclite disait : On ne se baigne pas deux fois dans le même fleuve. Je dirai : On ne revoit pas deux fois le même paysage, car une fenêtre est un caléidoscope et le spectateur en est un autre.
La sagesse consiste à juger le bon sens et la folie, et à se prêter à l'illusion universelle sans en être dupe.
L'esprit en tant que pensée arrive à l'intuition que toute réalité n'est que le rêve d'un rêve.
Ce qui nous arrache aux enchantements de Maïa, c'est la conscience. La conscience dissipe les vapeurs du kief, les hallucinations de l'opium et la placidité de l'indifférence contemplative. Elle nous pousse dans l'engrenage terrible de la souffrance humaine et de la responsabilité humaine. C'est le réveille-matin, c'est le cri du coq qui met en fuite les fantômes, c'est l'archange armé du glaive qui chasse l'homme du paradis artificiel.
Source text: archive.orgIn English · Mrs. Humphry Ward, 1885Between us and things how many screens there are! Mood, health, the tissues of the eye, the window-panes of our cell, mist, smoke, rain, dust, and light itself--and all infinitely variable!
Wisdom consists in rising superior both to madness and to common sense, and in lending one’s self to the universal illusion without becoming its dupe.
What saves us from the sorceries of Maïa is conscience; conscience dissipates the narcotic vapors, the opium-like hallucinations, the placid stupor of contemplative indifference.
… it is the bugle-call, the cockcrow, which puts the phantoms to flight; it is the armed archangel who chases man from an artificial paradise.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Fragments d'un journal intime, Journal, 11 décembre 1872 (Geneva: Georg, 1887, t. II, pp. 144–145); Ward's translation, December 11, 1872.
From the entry for 11 December 1872, shortened and changed; the signature «По Амиелю» (after Amiel) says so. Tolstoy leaves out the paragraph on madness, Amiel's 'juger le bon sens et la folie' and his advice to play one's part in 'le jeu de Maïa'. Amiel's wisdom is 'se prêter à l'illusion universelle' (to lend oneself to the universal illusion); Tolstoy's is «подчиняться всеобщей иллюзии» (to submit to it). 'Toute réalité n'est que le rêve d'un rêve' (all reality is but the dream of a dream) becomes «всё вещественное есть только сновидение в сновидении» (everything material is only a dream within a dream), and the mind that reaches this, 'l'esprit en tant que pensée', becomes «разум» (reason), which «неизбежно» (inevitably) leads there. Where Amiel names four ways out of the palace of dreams, 'la douleur', 'le sentiment de l'obligation', 'la douleur du péché', and 'l'amour', 'en un mot … l'ordre moral', Tolstoy keeps one: «Выводит нас из сферы волшебных сновидений только чувство долга, нравственные требования» (only the sense of duty, the moral demands, lead us out), and he adds «только» (only) to 'c'est la conscience' as well. 'L'engrenage terrible de la souffrance humaine et de la responsabilité humaine' (the terrible gearing of human suffering and human responsibility) is reduced to «сознание человеческой ответственности» (the consciousness of human responsibility). The last sentence, the alarm clock, the cockcrow, and the archangel, is kept close. Mrs. M. L. Tolstaya's Russian selection, «Из дневника Амиеля» (Посредник; the Jubilee list of the Circle's sources names the 1901 printing), was not found online.
Translation note. Maya, in Indian thought, is the illusion of the visible world. «Кейф», kef, is a state of dreamy, idle repose; the word also names hashish, smoked to bring it on. The Russian italic in the second paragraph is broken only at the comma; it is set here as one span.
4. Человек, живущий для тела, может заблудиться в запутанных лабиринтах созерцательной или чувственной жизни, но душа всегда безошибочно знает истину.
4. A man who lives for the body may lose his way in the tangled labyrinths of the contemplative or the sensual life, but the soul always unerringly knows the truth.
Source not found yet .
Not found yet.
Not found. The journal's paragraphs speak often of the 'labyrinths' and 'mazes' into which the material senses lead (December 1891: 'the labyrinths of confusion and illusion into which his material senses ever lead him'; August 1908: 'our desires for the sense life lead us first through a labyrinth of suffering'), but none found says that the soul always knows the truth. Many numbers of 1892–1897, 1900, and 1905 are not online.
Searched: The text layers of IAPSOP's PDFs of 108 issues of The World's Advance-Thought (vols. III–VI, 1888–1892, and XI–XXII, 1897–1909: every issue IAPSOP holds for those years, as August's tracer gathered them) and the saved archive.org scans of vols. II–VI, XIV–XVI and XIX–XXII: 'labyrinth(s)', 'maze(s)', 'intricate', 'unerring(ly)', 'speculative', 'contemplative', 'sensuous' and 'sensual' near 'speculative', 'the soul always/ever knows', 'knows the truth', 'lives for the body'. Also Jubilee vols. 40, 41, 43 and 45 for another version.
5. Страсти могут быть сильнее совести, голос их может быть громче, но их крик совершенно другой, чем тот, которым говорит совесть. Они не обладают той силой, которой обладает голос совести. В своем торжестве они все-таки робеют перед этим тихим, глубоким и угрожающим голосом.
5. The passions may be stronger than conscience, their voice may be louder, but their cry is entirely different from the one with which conscience speaks. They do not have the power that the voice of conscience has. In their triumph they still quail before this quiet, deep, and threatening voice.
From Self-Culture: Address introductory to the Franklin Lectures, Boston, September 1838 · shortened by Tolstoy .
What Tolstoy read · The Message of Man: A Book of Ethical Scriptures, gathered by Stanton CoitIn their very triumphs they are rebuked by the moral principle, and often cower before its still, deep, menacing voice.
Source text: archive.orgChanning’s own wordsThe passions indeed may be stronger than the conscience, may lift up a louder voice ; but their clamor differs wholly from the tone of command in which the conscience speaks.
They are not clothed with its authority, its binding power.
In their very triumphs they are rebuked by the moral principle, and often cower before its still, deep, menacing voice.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Self-Culture: Address introductory to the Franklin Lectures, Boston, September 1838, The Works of William E. Channing (Boston, 1890), p. 16, on the 'disinterested principle' called conscience.
Shortened. Coit opens his chapter with these lines, dropping Channing's 'indeed', the article before 'conscience', and 'its authority' ('They are not clothed with its binding power'); Tolstoy's «Страсти могут быть сильнее совести» (passions may be stronger than conscience) and «Они не обладают той силой» (they have not that power), with one noun, match Coit's shorter text, so Coit is probably what he read, as for July's and June's Channing. Tolstoy further leaves out 'of command' ('the tone of command in which the conscience speaks' becomes «тот, которым говорит совесть», the one in which conscience speaks), 'they are rebuked by the moral principle, and', and 'often': 'In their very triumphs ... often cower before its still, deep, menacing voice' becomes «В своем торжестве они все-таки робеют перед этим тихим, глубоким и угрожающим голосом» (in their triumph they still quail before this quiet, deep, and menacing voice). The scan of Coit garbles his first lines, so only his second number is quoted. The Jubilee list also names Albert Broadbent's selection, Channing: Passages from his Writings (London, 1903), not found online.
Голос совести всегда можно отличить от всех других душевных побуждений тем, что он требует всегда чего-то бесполезного, неосязаемого, но прекрасного и достижимого одним нашим усилием.
Этим отличается голос совести от голоса славолюбия, который часто смешивается с ним.
The voice of conscience can always be told from all the other impulses of the soul by the fact that it always demands something useless, intangible, but beautiful and attainable by our effort alone.
This is what distinguishes the voice of conscience from the voice of the love of glory, which is often confused with it.
Translation note. The Russian italic of the first paragraph is broken only at the comma; it is set here as one span.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/september/10