7Novemberноября · 7-е ноября
Можно смотреть на жизнь, как на сон, и на смерть — как на пробуждение.
We can look upon life as a dream, and upon death as an awakening.
1. Я не могу отрешиться от мысли, что я умер прежде, чем родился, и в смерти возвращаюсь снова в то же состояние. Умереть и снова ожить с воспоминанием своего прежнего существования — мы называем обмороком; вновь пробудиться с новыми органами — значит родиться.
1. I cannot rid myself of the thought that I was dead before I was born, and that in death I return again to the same state. To die and come to life again with the memory of one’s former existence we call a fainting fit; to awaken anew with new organs is to be born.
From Vermischte Schriften, vol. II · shortened by Tolstoy .
Original · GermanIch kann den Gedanken nicht los wer— den, daß ich geſtorben war, ehe ich geboren wurde, und durch den Tod wie— der in jenen Zuſtand zuruͤckkehre.
Sterben und wieder lebendig werden mit Erinne— rung ſeiner vorigen Exiſtenz, nennen wir ohnmaͤchtig geweſen ſeyn; wieder erwachen mit andern Organen, die erſt wieder gez bildet werden muͤſſen, heißt geboren werden.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Vermischte Schriften, vol. II (Göttingen 1801), Bemerkungen vermischten Inhalts (Tolstoy's listed source was Lichtenberg's Ausgewählte Schriften, Leipzig 1879), Vermischte Schriften II, pp. 16-17.
Tolstoy keeps the first and last sentences and drops the middle (that it is lucky this idea cannot be made clear, and nature's interest against its being proved).
2. Если я умертвил животное — собаку, птичку, лягушку, даже хотя бы только насекомое, то, строго говоря, все-таки немыслимо, чтобы от моего злобного или легкомысленного поступка могло превратиться в ничто это существо, или вернее, та первоначальная сила, благодаря которой это столь удивительное явление еще минуту тому назад представало пред нами во всей своей энергии и жизнерадостности. А с другой стороны, миллионы животных всякого рода, каждое мгновение вступающих в жизнь в бесконечном разнообразии, полных силы и стремительности, — не могли совершенно никогда не существовать до акта своего рождения и не бывши ничем — начать быть. Если, таким образом, я замечаю, что одно скрывается у меня из виду неведомо куда, а другое появляется неведомо откуда, и притом то и другое имеет одинаковую форму и сущность, одинаковый характер, но только не одну и ту же материю, которая, впрочем, и в продолжение их существования непрестанно отбрасывается и заменяется новой, — то само собой напрашивается предположение, что то, что исчезает, и то, что становится на его место, есть одно и то же существо, испытавшее лишь небольшое преобразование, обновление формы своего существования и, стало быть, то, что сон для индивида, то смерть для вида.
2. If I have killed an animal — a dog, a bird, a frog, even if only an insect — then, strictly speaking, it is still unthinkable that through my malicious or thoughtless act this being could turn into nothing, or rather that primal force thanks to which so wonderful a phenomenon stood before us only a minute ago in all its energy and joy of life. And on the other hand, the millions of animals of every kind entering into life every moment in endless variety, full of force and impetuosity, cannot have been utterly nonexistent before the act of their birth, and, having been nothing, have begun to be. If, then, I observe that one thing vanishes from my sight I know not where, and another appears I know not whence, and that both have the same form and essence, the same character, but not the same matter — which, moreover, even during their existence is unceasingly cast off and replaced by new — then the supposition suggests itself that what disappears and what takes its place are one and the same being, which has undergone only a slight transformation, a renewal of the form of its existence, and that, consequently, what sleep is for the individual, death is for the species.
From Die Welt als Wille und Vorstellung, vol. II, ch. 41, as excerpted in Frauenstädt, Arthur… · close to the original .
Original · GermanWenn ich ein Thier, ſei es ein Hund, ein Vo⸗ gel, ein Froſch, ja, ſei es auch nur ein Inſekt, tödte; ſo iſt es eigentlich doch undenkbar, daß dieſes Weſen, oder vielmehr die Urkraft, vermöge welcher eine ſo bewunderungswürdige Erſcheinung, noch den Augen⸗ blick vorher, ſich in ihrer vollen Energie und Lebens⸗ luſt darſtellte, durch meinen boshaften, oder leicht⸗ ſinnigen Akt zu Nichts geworden ſeyn ſollte.
Eines und daſſelbe Weſen ſei, welches nur eine kleine Verände⸗ rung, eine Erneuerung der Form ſeines Daſeyns erfahren hat, und daß mithin was der Schlaf für das Individuum iſt, der Tod für die Gattung ſei; …
Source text: archive.orgIn English · R. B. Haldane and J. Kemp, 1886If I kill a living creature, whether a dog, a bird, a frog, or even only an insect, it is really inconceivable that this being, or rather the original force by virtue of which such a marvellous phenomenon exhibited itself just the moment before, in its full energy and love of life, should have been annihilated by my wicked or thoughtless act.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Die Welt als Wille und Vorstellung, vol. II, ch. 41, as excerpted in Frauenstädt, Arthur Schopenhauer: Lichtstrahlen aus seinen Werken (1862 ed.; Tolstoy had the 1891 ed.), Lichtstrahlen, section on death (just after the extract cited W. II, 536).
Close translation of the Lichtstrahlen extract (one of the Jubilee-listed sources). Tolstoy ends at "death is for the species what sleep is for the individual" and omits Schopenhauer's continuation ("this assumption, I say, lies so near...").
3. Во сне мы живем почти так же точно, как и наяву. Паскаль говорит, что если бы мы видели себя во сне постоянно в одном и том же положении, а наяву в различных, то мы считали бы сон за действительность, а действительность за сон.
Это не совсем справедливо.
Действительность отличается от сна тем, что в действительной жизни мы обладаем нашей способностью поступать сообразно с нашими нравственными требованиями. Во сне же мы часто знаем, что совершаем отвратительные, безнравственные поступки, но не властны удержаться. Так что я бы сказал, что если бы мы не знали жизни, в которой бы мы были более властны в удовлетворении нравственных требований, чем во сне, то мы сон считали бы вполне жизнью и никогда не усомнились бы в том, что это не настоящая жизнь.
Теперь наша вся жизнь, от рождения до смерти, со своими снами не есть ли, в свою очередь, сон, который мы принимаем за действительность, за действительную жизнь и в действительности которой мы не сомневаемся только потому, что не знаем жизни, в которой наша свобода следовать нравственным требованиям души была бы еще больше, чем та, которой мы владеем теперь.
3. In dreams we live almost exactly as we do awake. Pascal says that if we saw ourselves in dreams always in one and the same situation, and awake in different ones, we would take the dream for reality and reality for a dream.
This is not quite right.
Reality differs from a dream in that in real life we have our power to act in accordance with our moral demands. In dreams, though, we often know that we are committing loathsome, immoral acts, but are not able to hold ourselves back. So I would say that if we did not know a life in which we had more power to satisfy moral demands than in a dream, we would take the dream wholly for life and would never doubt that it was real life.
Now is not our whole life, from birth to death, with its dreams, in its turn a dream, which we take for reality, for real life, and of whose reality we do not doubt only because we do not know a life in which our freedom to follow the moral demands of the soul would be still greater than that which we possess now?
4. Я не жалею о том, что родился и прожил здесь часть моей жизни, потому что я жил так, что имею причину думать, что принес некоторую пользу. Когда же придет конец, то я оставлю жизнь так же, как я бы ушел из гостиницы, а не из своего настоящего дома, потому что я думаю, что пребывание наше здесь предназначено нам, как переходное и только временное.
4. I do not regret that I was born and have lived here a part of my life, because I have lived so that I have reason to think I have done some good. And when the end comes, I shall leave life as I would leave an inn, and not my own true home, because I think that our stay here is meant for us as a passing and only temporary one.
From Cato Maior de senectute · close to the original .
Original · Latin… neque me vixisse paenitet, quoniam ita vixi, ut non frustra me natum existimem, ut ex vita ita discedo tamquam ex hospitio, non tamquam e domo. Commorandi enim natura devorsorium nobis, non habitandi dedit.
Source text: thelatinlibrary.comIn English · E. S. Shuckburgh, 1900… nor do I regret having lived, for I have done so in a way that lets me think that I was not born in vain. But I quit life as I would an inn, not as I would a home. For nature has given us a place of entertainment, not of residence.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Cato Maior de senectute, §84.
Faithful; 'not born in vain' becomes 'I brought some benefit', and the end ('nature gave us a lodging to sojourn in, not to dwell in') is rendered 'our stay here is meant as transitional and only temporary'. Also in Ramage, Beautiful Thoughts from Latin Authors ('Life a Temporary Lodging').
5. Если бы я даже ошибался, полагая, что душа бессмертна, я был бы счастлив доволен своей ошибкой; и пока я живу, ни один человек не в силах отнять у меня эту уверенность, которая дает мне такое неизменное спокойствие, такое полное удовлетворение.
5. Even if I were mistaken in believing that the soul is immortal, I would be happy and content with my mistake; and while I live, no man has the power to take from me this certainty, which gives me such unchanging calm, such complete satisfaction.
From Cato Maior de senectute · shortened by Tolstoy .
Original · LatinQuod si in hoc erro, qui animos hominum inmortalis esse credam, libenter erro; nec mihi hunc errorem, quo delector, dum vivo, extorqueri volo …
Source text: thelatinlibrary.comIn English · E. S. Shuckburgh, 1900But if I am wrong in thinking the human soul immortal, I am glad to be wrong; nor will I allow the mistake which gives me so much pleasure to be wrested from me as long as I live.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Cato Maior de senectute, §85.
Close; Tolstoy adds the closing 'which gives me such unchanging calm, such full satisfaction' and drops the jibe at the 'petty philosophers' who would deride him after death.
Translation note. The Jubilee reads «счастлив доволен» with no conjunction, evidently a misprint for «счастлив и доволен»: “happy and content”.
Мы неправильно ставим вопрос, когда спрашиваем: что будет после смерти? Говоря о будущем, мы говорим о времени, а умирая, мы уходим из времени.
We put the question wrongly when we ask: what will there be after death? When we speak of the future, we speak of time; but in dying we go out of time.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/november/7