The week’s reading, after March 10Недельное чтение после 10 марта

Union. A Sea VoyageЕдинение. Морское плавание

Единение. Морское плавание

Union is from Arthur Schopenhauer’s On the Basis of Morality (1840), § 22, as Frauenstädt excerpted it; A Sea Voyage is Ivan Turgenev’s prose poem (1879), with two cuts and one word changed.

I. ЕДИНЕНИЕ

I. Union

«Каждая личность есть существо, вполне отдельное от всех остальных. Истинное мое бытие — лишь во мне самом, всё же остальное — не я и мне чуждо». Вот познание, истинность которого удостоверяют плоть и кости, которое лежит в основе всякого себялюбия и реальным выражением которого служит каждый нелюбовный, несправедливый или злобный поступок.

“Each individual is a being wholly separate from all the rest. My true being is in myself alone, and all the rest is not-I and alien to me.” Here is a knowledge whose truth flesh and bone attest, which lies at the root of all self-love, and whose real expression is every unloving, unjust, or spiteful act.

«Мое истинное внутреннее существо живет во всем живом столь же непосредственно, как в моем самосознании оно раскрывается лишь мне самому». Это познание, выражающееся в санскрите неизменной формулой tat-twam-asi, т. е. «всё это ты», проявляется в виде сострадания, на котором основывается поэтому всякая истинная, т. е. несвоекорыстная добродетель, и реальным выражением которого служит каждый добрый поступок. На это-то познание и рассчитывает в конце концов всякий призыв к кротости, человеколюбию, милосердию: ибо подобного рода призыв есть напоминание о такой точке зрения, с которой все мы — одно и то же существо. Напротив, себялюбие, зависть, ненависть, гонение, черствость, мщение, злорадство, жестокость основаны на том, первом познании и держатся его. Умиление и восторг, который мы ощущаем, слыша, еще больше — видя, а больше всего — совершая благородный поступок, имеет свое глубочайшее основание в том, что он вселяет в нас уверенность в том, что под множественностью и разнообразием личностей кроется их единство, действительно существующее и доступное нам, так как оно обнаружилось на деле.

“My true inner being lives in everything living as immediately as, in my self-consciousness, it reveals itself to me alone.” This knowledge, expressed in Sanskrit by the fixed formula tat-twam-asi, that is, “all this is you,” shows itself as compassion, on which, therefore, all true, that is, disinterested virtue rests, and whose real expression is every good act. It is on this very knowledge, in the end, that every appeal to meekness, to love of mankind, to mercy counts: for an appeal of this kind is a reminder of the point of view from which we are all one and the same being. Self-love, envy, hatred, persecution, callousness, revenge, malicious joy, and cruelty, on the contrary, rest on that first knowledge and hold to it. The tenderness and delight we feel on hearing of a noble act, still more on seeing one, and most of all on doing one, have their deepest ground in this: that it fills us with the certainty that beneath the multiplicity and diversity of individuals lies hidden their unity, which really exists and is within our reach, since it has shown itself in deed.

Проявление того или другого рода познания из этих двух сказывается не только в отдельных поступках, но и во всем свойстве сознания и состояния духа людей. У человека с добрым характером сознание это совсем иное, чем у человека с злым характером. Человек с злым характером всюду чувствует твердую перегородку между собой и всем, что вне его. Мир для него — не я, и его отношение к нему — с самого начала враждебное; потому основное настроение его всегда — неприязненность, подозрительность, зависть, злорадство. Человек же доброго характера живет не в себе одном, а во внешнем мире, который он сознает односущным себе; другие для него — не не я, а «всё я же и я». И потому его отношение к каждому — всегда дружественное: он чувствует свое родство со всеми существами, принимает непосредственное участие в их благополучии и несчастии и доверчиво предполагает и в них ту же участливость. И в нем твердо укрепляются мир и то уверенное, покойное, довольное состояние духа, от которого каждому делается хорошо вблизи него.

The manifestation of one or the other of these two kinds of knowledge appears not only in single acts but in the whole nature of people’s consciousness and state of mind. In a man of good character this consciousness is quite different from what it is in a man of evil character. The man of evil character everywhere feels a solid partition between himself and everything outside him. The world for him is not-I, and his relation to it is hostile from the very start; therefore his fundamental mood is always ill will, suspicion, envy, malicious joy. The man of good character, on the other hand, lives not in himself alone but in the outer world, which he is conscious of as being of one essence with himself; others are for him not not-I, but “still I, and I again.” And therefore his relation to everyone is always friendly: he feels his kinship with all beings, takes an immediate share in their well-being and misfortune, and trustingly presumes the same sympathy in them. And in him peace is firmly established, and that assured, tranquil, contented state of mind which makes everyone near him feel at ease.

Шопенгауэр.

Schopenhauer

II. МОРСКОЕ ПЛАВАНИЕ

II. A Sea Voyage

Я плыл из Гамбурга в Лондон. Нас было двое пассажиров: я да маленькая обезьяна, самка из породы уистити, которую один гамбургский купец отправлял в подарок своему английскому компаньону.

I was sailing from Hamburg to London. There were two of us passengers: I and a little monkey, a female marmoset, which a Hamburg merchant was sending as a present to his English partner.

Она была привязана тонкой цепочкой к одной из скамеек на палубе и металась и пищала жалобно, по-птичьи.

She was tied by a thin little chain to one of the benches on the deck, and she darted about and squeaked plaintively, like a bird.

Всякий раз, когда я проходил мимо, она протягивала мне свою черную холодную ручку и взглядывала на меня своими грустными, почти человеческими глазенками. Я брал ее руку, и она переставала пищать и метаться.

Every time I passed by, she held out her small, black, cold hand to me and looked up at me with her sad, almost human little eyes. I would take her hand, and she would stop squeaking and darting about.

Стоял полный штиль. Море растянулось кругом неподвижной скатертью свинцового цвета.

There was a dead calm. The sea stretched all around like a motionless tablecloth the color of lead.

Непрестанно и жалобно, не хуже писка обезьяны, звякал небольшой колокол у кормы.

Ceaselessly and plaintively, no less than the monkey’s squeaking, a small bell clinked at the stern.

Изредка всплывал тюлень и, круто кувыркнувшись, уходил под едва возмущенную гладь.

Now and then a seal would surface and, turning a sharp somersault, go back under the barely ruffled smoothness.

А капитан, молчаливый человек с загорелым сумрачным лицом, курил короткую трубку и сердито плевал в застывшее море.

And the captain, a taciturn man with a sunburned, gloomy face, smoked a short pipe and spat angrily into the congealed sea.

На все мои вопросы он отвечал отрывистым ворчанием; поневоле приходилось обращаться к моему единственному спутнику — обезьяне.

To all my questions he answered with a curt grumble; like it or not, I had to turn to my only fellow traveler — the monkey.

Я садился возле нее; она переставала пищать и опять протягивала мне руки.

I would sit down beside her; she would stop squeaking and again hold out her hands to me.

Снотворной сыростью обдавал нас обоих неподвижный туман; и, погруженные в одинаковую бессознательную думу, мы пребывали друг возле друга словно родные.

The motionless fog bathed us both in a drowsy damp; and, sunk in the same unconscious musing, we stayed side by side like kin.

Я улыбаюсь теперь... но тогда во мне было другое чувство.

I smile now… but then there was another feeling in me.

Все мы — дети одной матери, и мне было приятно, что бедный зверок так доверчиво утихал и прислонялся ко мне, словно к родному.

We are all children of one mother, and it pleased me that the poor little beast grew quiet so trustingly and leaned against me as if against her own kin.

Ив. Тургенев.

Ivan Turgenev

Translation notes

«Не я», “not-I,” is the philosophers’ term (German Nicht-Ich) for all that is outside the self. ↑
The Sanskrit tat tvam asi, “that thou art,” is a saying of the Chandogya Upanishad. ↑
«Уистити», from the French ouistiti, is the marmoset, a small South American monkey. ↑

Where each paragraph came from

From Preisschrift über die Grundlage der Moral · shortened by Tolstoy .

What Tolstoy read · Arthur Schopenhauer: Lichtstrahlen aus seinen Werken, ed. Julius Frauenstädt

Jedes Individuum iſt ein von allen andern von Grund aus verſchiedenes Weſen.

Im eigenen Selbſt allein habe ich mein wahres Seyn, alles Andere hin= gegen iſt Nicht⸗Ich und mir fremd.

Dies iſt die Erkenntniß, für deren Wahrheit Fleiſch und Bein Zeugniß ablegen, die allem Egoismus zum Grunde liegt, und deren realer Ausdruck jede liebloſe, un— gerechte oder boshafte Handlung iſt.

Source text: archive.org

Original · German

Jedes Indivi⸗ duum iſt ein von allen andern von Grund aus verſchiedenes Weſen.

Im eigenen Selbſt allein habe ich mein wahres Seyn, …

… alles Andere hingegen iſt Nicht-Ich und mir fremd.

Dies iſt die Erkenntniß, für deren Wahrheit Fleiſch und Bein Zeug⸗ niß ablegen, die allem Egoismus zum Grunde liegt, und deren realer Ausdruck jede liebloſe, ungerechte, oder boshafte Hand⸗ lung iſt.

Source text: archive.org

In English · Arthur Brodrick Bullock, 1903

Bach living unit is an entity radically different from all others.

In my own self alone I have my true being; everything outside it belongs to the =non-ego=, and is foreign to me.

This is the creed to the truth of which flesh and bone bear witness: which is at the root of all egoism, and which finds its objective expression in every loveless, unjust, or malicious act.