6Julyиюля · 6-е июля

1. 1. Мысль с ужасом останавливается перед неизбежно ожидающей нас в конце века катастрофой, и надо приготавливаться к ней. В продолжение 20 лет (теперь уже более 50) все усилия знания истощаются на то, чтобы изобретать орудия разрушения, и скоро будет достаточно нескольких пушечных выстрелов, чтобы уничтожить целую армию. Под ружьем теперь уже не так, как прежде, несколько тысяч продажных бедняков, но народы, целые народы готовятся убивать друг друга. Для того, чтобы приготовить их к убийству, разжигают их ненависть, уверяя их, что их ненавидят, и кроткие люди верят этому, и вот-вот толпы мирных граждан, получив нелепое приказание убивать друг друга, бог знает из-за какого смешного распределения границ или каких-нибудь торговых, колониальных интересов, бросятся друг на друга с жестокостью диких зверей.

   И пойдут они, как бараны, на бойню, зная, на что они идут, зная, что они оставляют своих жен, что дети их будут голодать, но они будут идти, до такой степени опьяненные звучными и лживыми словами, до такой степени обманутые, что, воображая, что бойня составляет их обязанность, будут просить бога благословить их кровавые дела. И будут они идти, растаптывая урожаи, которые они сеяли, сжигая города, которые они строили, с восторженным пением, криками радости, праздничной музыкой, будут идти без возмущения, покорные и смиренные, несмотря на то, что в них сила, и что если бы они могли согласиться, они установили бы здравый смысл и братство вместо диких хитростей дипломатов.

   Род.

   1. Thought halts in horror before the catastrophe that inevitably awaits us at the end of the century, and we must prepare ourselves for it. For 20 years (now more than 50) all the efforts of knowledge have been spent on inventing instruments of destruction, and soon a few cannon shots will be enough to wipe out a whole army. Now it is not, as before, a few thousand poor hirelings who are under arms, but nations, whole nations, that are preparing to kill one another. To prepare them for murder, their hatred is inflamed by assuring them that they are hated, and gentle people believe it; and any moment now crowds of peaceful citizens, having received the absurd order to kill one another over God knows what ridiculous drawing of frontiers or some commercial or colonial interests, will hurl themselves at one another with the ferocity of wild beasts.

   And they will go like sheep to the slaughter, knowing what they are going to, knowing that they are leaving their wives, that their children will go hungry; yet they will go, so intoxicated with sonorous and lying words, so deceived, that, imagining that the slaughter is their duty, they will ask God to bless their bloody deeds. And they will go on, trampling the harvests they sowed, burning the towns they built, with rapturous singing, with shouts of joy, with festive music; they will go without rebelling, submissive and humble, although the strength is in them, and although, if they could agree among themselves, they would establish common sense and brotherhood in place of the savage wiles of diplomats.

   Rod.

   From Le Sens de la vie · reworded by Tolstoy (more).

   What changed

   “Il faut s’y habituer pourtant,” yet one must get used to it, becomes “we must prepare ourselves for it,” and “leurs sanguinaires appétits,” their bloodthirsty appetites, become “their bloody deeds”; after Rod’s twenty years Tolstoy adds “(now more than 50).”

   Leo Tolstoy as Editor: A different point ›

   What Tolstoy read · Jean Grave, Guerre-Militarisme

   La pensée recule devant une catastrophe qui apparaît au haut du siècle comme le terme du progrès de notre ère, et il faut s'y habituer pourtant ; …

   … alors qu'ils sont la masse et la force, et qu'ils pourraient s'ils savaient s'entendre, …

   Ils marcheront tellement trompés, tellement dupes, qu'ils croiront le carnage un devoir et demanderont à Dieu de bénir leurs sanguinaires appétits.

   Source text: archive.org

   Original · French

   La pensée recule devant une catastrophe qui apparaît au bout du siècle comme le terme du progrès de notre ère, — et il faut s'y habituer pourtant : depuis vingt ans, toutes les forces du savoir s'épuisent à inventer des engins de destruction, et bientôt quelques coups de canon suffiront pour abattre une armée; …

   … on a mis sous les armes, non plus, comme autrefois, quelques milliers de pauvres diables dont on payait le sang, mais des peuples entiers qui vont s'entr'égorger; …

   … alors qu'ils sont la masse et la force, et qu'ils seraient le pouvoir s'ils voulaient, et qu'ils pourraient, s'ils savaient s'entendre, établir le bon sens et la fraternité à la place des roueries sauvages de la diplomatie.

   Ils marcheront, piétinant les récoltes qu'ils ont semées, brûlant les villes qu'ils ont construites, avec des chants d'enthousiasme, des cris de joie, des musiques de fêtes.

   Source text: archive.org

   Tolstoy’s own version · Одумайтесь!

   В продолжение 20 лет (теперь уже более 40) все усилия знания истощаются на то, чтобы изобретать орудия разрушения, и скоро будет достаточно нескольких пушечных выстрелов, чтобы уничтожить целую армию; …

   Source text: tolstoy.ru

   Details

   The words shown were found, word for word, in the saved source text. Le Sens de la vie (1889), chapter «Altruisme», Paris: Perrin, 1897 printing, pp. 209–211; Grave, Guerre-Militarisme (1902), pp. 127–128.

   The Circle repeats, with small changes, Tolstoy's own translation of this passage, the first epigraph of chapter V of «Одумайтесь!» (1904), which he took from Grave's anthology (Jubilee vol. 36 commentary). Grave's text leaves out Rod's clause 'et qu'ils seraient le pouvoir s'ils voulaient' (and that they would be the power if they wished), and so does the Russian. Tolstoy rearranged Rod's order: Rod has the marchers go 'sans révolte, passifs et résignés' (without revolt, passive and resigned) though they could establish good sense and fraternity, then so deceived that they ask God to bless their 'sanguinaires appétits', then trampling the harvests; the Russian puts the deceived marchers and the trampled harvests first and ends with «будут идти без возмущения, покорные и смиренные... установили бы здравый смысл и братство вместо диких хитростей дипломатов». Changed words: 'il faut s'y habituer pourtant' (yet one must get used to it) becomes «надо приготавливаться к ней» (one must prepare for it); 'leurs sanguinaires appétits' (their bloodthirsty appetites) becomes «их кровавые дела» (their bloody deeds). Left out: 'on leur vole leur temps pour leur voler plus sûrement leur vie' (their time is stolen, the better to steal their life) and Rod's last sentence, 'Et leurs fils élèveront des statues à ceux qui les auront le mieux massacrés!' (and their sons will raise statues to those who best massacred them). Added: after Rod's 'depuis vingt ans' (for twenty years) Tolstoy puts «(теперь уже более 50)» (now more than fifty); in 1904 it read «более 40». Tolstoy had translated a longer stretch of the same chapter, differently, in «Царство божие внутри вас» (1893, chapter VI; Jubilee vol. 28). No English translation of Le Sens de la vie was found.

   (less)

2. 2. Очевидец рассказывает, чтò он увидал в русско-японскую войну, войдя на палубу «Варяга». Зрелище было ужасное. Везде кровь, обрывки мяса, туловища без голов, оторванные руки, запах крови, от которого тошнило самых привычных. Боевая башня более всего пострадала. Гранату разорвало на ее вершине и убило молодого офицера, который руководил наводкой. От несчастного осталась только сжатая рука, державшая инструмент. Из четырех людей, бывших с командиром, два были разорваны в куски, два другие сильно ранены (им отрезали обе ноги и потом должны были еще раз отрезать их); командир отделался ударом осколка в висок.

   И это не всё. Нейтральные не могут принять на свои пароходы раненых, потому что гангрена и горячка заразительны.

   Гангрена и гнойные, госпитальные заражения составляют, вместе с голодом, пожаром, разорениями, болезнями, тифом, оспой тоже часть военной славы. Такова война.

   А между тем Жозеф Местр так воспевал благодеяния войны:

   «Когда человеческая душа вследствие изнеженности теряет свою упругость, становится неверующей и усваивает гнилостные пороки, которые следуют за излишками цивилизации, она может быть восстановлена только в крови».

   Но бедняки, из которых делается пушечное мясо, имеют право не соглашаться с этим.

   К несчастью, они не имеют мужества своих убеждений. От этого всё зло. Привыкнув издавна позволять убивать себя ради вопросов, которых они не понимают, они продолжают это делать, воображая, что всё идет очень хорошо.

   От этого-то теперь там лежат трупы, которые под водой поедают морские раки.

   В то время, когда картечь разбивала всё вокруг них, едва ли они рады были думать, что всё это делается для их блага, чтобы восстановить душу их современников, потерявшую свою упругость от излишка цивилизации.

   Несчастные, вероятно, не читали Жозефа Местра. Я советую читать его раненым между двумя перевязками. Они узнают, что война так же необходима, как и палач, потому что, как и он, она есть проявление справедливости бога.

   И эта великая мысль будет служить им утешением в то время, когда пила хирурга будет распиливать их кости.

   Гардюен.

   2. An eyewitness tells what he saw in the Russo-Japanese War when he stepped onto the deck of the “Varyag.” The sight was horrible. Everywhere blood, shreds of flesh, headless trunks, torn-off arms, and a smell of blood that sickened even the most hardened. The conning tower had suffered most of all. A shell burst at its top and killed the young officer who was directing the aim of the guns. Of the unfortunate man nothing remained but a clenched hand still gripping the instrument. Of the four men who were with the captain, two were blown to pieces and the other two badly wounded (both their legs were amputated, and then had to be amputated a second time); the captain escaped with a blow on the temple from a splinter.

   And that is not all. The neutrals cannot take the wounded aboard their steamers, because gangrene and fever are contagious.

   Gangrene and purulent hospital infections, together with hunger, fire, devastation, disease, typhus, and smallpox, are also a part of military glory. Such is war.

   And meanwhile Joseph de Maistre sang the blessings of war in this way:

   “When the human soul, grown soft, loses its spring, becomes unbelieving, and takes on the putrid vices that follow upon the excesses of civilization, it can be restored only in blood.”

   But the poor, out of whom cannon fodder is made, have a right to disagree with this.

   Unfortunately, they lack the courage of their convictions. All the evil comes from this. Long accustomed to letting themselves be killed over questions they do not understand, they go on doing it, imagining that all is going very well.

   It is because of this that corpses now lie there, devoured under the water by crabs.

   While the grapeshot was shattering everything around them, they can hardly have been glad to think that all this was being done for their good, to restore the soul of their contemporaries, which had lost its spring through an excess of civilization.

   The poor wretches had probably not read Joseph de Maistre. I advise the wounded to read him between one dressing and the next. They will learn that war is as necessary as the executioner, because, like him, it is a manifestation of the justice of God.

   And this great thought will serve them as a consolation while the surgeon’s saw is sawing through their bones.

   Harduin.

   From «Choses et autres» · shortened by Tolstoy (more).

   Original · French

   Le spectacle était épouvantable. Jamais aucun des assistants n’avait vu une pareille boucherie. Partout du sang, des débris de chair, des troncs sans tête, une odeur de sang à donner des nausées aux plus aguerris.

   Des quatre hommes qui se trouvaient avec le commandant, deux furent mis en morceaux, deux autres grièvement blessés. Quant au commandant, il en était quitte avec un éclat d’obus reçu près de la tempe.

   Joseph de Maistre, qui fut une haute et solennelle andouille, s’y est employé avec succès.

   Ils apprendront que la guerre est nécessaire, comme le bourreau, parce qu’elle est, comme lui, l’émanation de la justice de Dieu. Et cette forte pensée leur sera une consolation quand la scie du chirurgien leur entamera les os.

   Source text: fr.wikisource.org

   Tolstoy’s own version · Одумайтесь!

   Из четырех людей, бывших с командиром, два были разорваны в куски, два другие сильно ранены (это те, о которых я рассказывал и которым отрезали обе ноги и потом должны были еще раз отрезать их); командир отделался ударом осколка в висок.

   Господин Вогюе, академик, так же как и г. Брюнетьер, говорят почти то же самое.

   Source text: tolstoy.ru

   Details

   The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Choses et autres» (Le Matin, 1904), Le Matin, 1904 (issue not seen; probably February); Harduin's French as reprinted in Léon Tolstoï, Dernières paroles, tr. J.-W. Bienstock (Paris: Mercure de France, 1905), «La Guerre russo-japonaise», chapter V.

   «Гардюен» is H. Harduin, Le Matin's columnist (Jubilee vol. 42, name index: «Гардюэн (Harduin Н.)», as for March's 3-9.2). The Jubilee commentary to «Одумайтесь!» (vol. 36) names the source of its chapter V's second epigraph: Harduin's article «Choses et autres», Le Matin, 1904, on the cruiser Varyag, sunk at Chemulpo on 9 February 1904. The Circle repeats that epigraph, cut further. Harduin's French was not seen in Le Matin: Gallica's search finds the same words (Variag, Brunetière, gangrène) in L'Écho du Nord of 25 February 1904, probably a reprint, but its pages could not be fetched (Gallica answers automated requests with a challenge page). The French saved is the text Bienstock printed for the epigraph in his French «Одумайтесь!» (1905): Harduin's own words, since it keeps what Tolstoy left out. Tolstoy cut Harduin's mockery: 'Jamais aucun des assistants n'avait vu une pareille boucherie' (none present had ever seen such butchery); the paragraph on the second ship, the Koreiets; 'qui fut une haute et solennelle andouille' (who was a lofty and solemn fool) after Maistre's name; 'Oui, chéri' (yes, darling) after the quotation; 'On peut tout prouver... Pangloss s'y livrait avec conviction' (anything can be proved; Pangloss did it with conviction); and 'Le chapitre consacré à « la destruction violente de l'espèce humaine » leur découvrira des horizons' (Maistre's chapter on the violent destruction of mankind will open horizons for them). The Circle also drops the sentence «Одумайтесь!» kept, «Господин Вогюе, академик, так же как и г. Брюнетьер, говорят почти то же самое» ('M. de Vogüé, an academician like M. Brunetière, said the same thing or nearly'). Harduin's opening, 'Mais auparavant le témoin oculaire était monté sur le pont du Varyag' (but before that the eyewitness had gone up onto the Varyag's deck), becomes «Очевидец рассказывает, чтò он увидал в русско-японскую войну, войдя на палубу «Варяга»» (an eyewitness tells what he saw in the Russo-Japanese war on boarding the Varyag), and 'et le reste' (and the rest) after the list of war's glories becomes «Такова война» (such is war). The Russian has two details Bienstock's text lacks, «оторванные руки» (torn-off arms) and the two wounded men whose legs were cut off twice; «Одумайтесь!» gives the second in the eyewitness's voice («это те, о которых я рассказывал»), so it was probably in the article and cut by Bienstock. Maistre's sentence inside it is from Considérations sur la France (1797), chapter III.

   (less)

   Translation note. «Гардюен» is H. Harduin, who wrote for the Paris paper Le Matin (the source panel gives the article). The “Varyag” was a Russian cruiser, sunk by her own crew at Chemulpo, Korea, after a battle with a Japanese squadron in February 1904. «Пушечное мясо», literally “cannon meat,” is the Russian for “cannon fodder.”

3. 3. Война более ужасна, чем когда-либо. Искусный артист этого дела, гениальный убийца г-н Мольтке, такими странными словами отвечал делегатам мира:

   «Война свята, божественное учреждение, один из священных законов мира. Она поддерживает в людях все великие и благородные чувства: честь, бескорыстие, добродетель, храбрость, — одним словом, спасает людей от отвратительного материализма».

   Так что соединиться в стада четырехсот тысяч человек, ходить без отдыха день и ночь, ни о чем не думать, ничего не изучать, ничему не научаться, ничего не читать, не быть полезным никому, загнивать в нечистоте, спать в грязи, жить как скоты, в постоянном одурении, грабить города, сжигать деревни, разорять народы, потом, встретив такое же другое скопище человеческого мяса, бросаться на него, проливать озера крови, покрывать поля разорванным мясом и кучами трупов устилать землю, быть искалеченным, быть размозженным без пользы для кого бы то ни было и, наконец, издохнуть где-нибудь на чужом поле, тогда как ваши родители, ваша жена и дети дома умирают с голода, — это называется спасать людей от отвратительного материализма.

   Гюи де Мопассан.

   3. War is more terrible than ever. A skilled artist in this trade, that murderer of genius, Mr. Moltke, answered the peace delegates in these strange words:

   “War is holy, a divine institution, one of the sacred laws of the world. It sustains in people all the great and noble feelings: honor, unselfishness, virtue, courage — in a word, it saves people from loathsome materialism.”

   So then: to band together in herds of four hundred thousand men, to march day and night without rest, to think of nothing, to study nothing, to learn nothing, to read nothing, to be of use to no one, to rot in filth, to sleep in mud, to live like cattle in a constant stupor, to plunder towns, to burn villages, to ruin nations; then, on meeting another such mass of human flesh, to fall upon it, to shed lakes of blood, to cover the fields with torn flesh and strew the earth with heaps of corpses, to be crippled, to be crushed to no one’s profit whatever, and at last to die like a beast somewhere in a foreign field, while your parents, your wife, and your children are dying of hunger at home — this is called saving people from loathsome materialism.

   Guy de Maupassant.

   From Sur l'eau · reworded by Tolstoy (more).

   What changed

   “War is more venerated than ever” becomes “War is more terrible than ever,” perhaps a misreading of “уважаема,” respected, the word of Tolstoy’s own earlier translation, and Maupassant’s irony is lost. *

   * Possibly Tolstoy’s misreading.

   Leo Tolstoy as Editor: A different point ›

   Original · French

   Vaines colères, indignation de poète. La guerre est plus vénérée que jamais.

   « La guerre est sainte, d’institution divine ; c’est une des lois sacrées du monde ; elle entretient chez les hommes tous les grands, les nobles sentiments : l’honneur, le désintéressement, la vertu, le courage, et les empêche en un mot de tomber dans le plus hideux matérialisme. »

   … des plaines de chair pilée mêlée à la terre boueuse et rougie, des monceaux de cadavres, avoir les bras ou les jambes emportés, la cervelle écrabouillée sans profit pour personne, …

   … et crever au coin d’un champ, tandis que vos vieux parents, votre femme et vos enfants meurent de faim ; voilà ce qu’on appelle ne pas tomber dans le plus hideux matérialisme.

   Source text: fr.wikisource.org

   In English · Laura Ensor, 1889

   Idle anger, poetic indignation! War is more venerated than ever.

   "War is holy and of divine institution; it is one of the sacred laws of nature; it keeps alive in men all the great and noble sentiments, honour, disinterestedness, virtue, courage, in one word it prevents them from falling into the most hideous materialism."

   … and perish at the corner of some field while your old parents, your wife and children are dying of hunger; this is what is called, not falling into the most hideous materialism!

   Source text: gutenberg.org

   Tolstoy’s own version · Одумайтесь!

   Но война более уважаема, чем когда-либо.

   Source text: tolstoy.ru

   Details

   The words shown were found, word for word, in the saved source text. Sur l'eau (1888), «Cannes, 7 avril», Sur l'eau (Paris: Ollendorff, 1904, as on Wikisource); Grave, Guerre-Militarisme (1902), pp. 55–57; Ensor's translation, Afloat (1889), April 7.

   The Circle repeats Tolstoy's own translation of this passage, the third epigraph of chapter I of «Одумайтесь!» (1904), which he took from Grave's anthology (Jubilee vol. 36 commentary), with one word changed at the start. Maupassant's 'La guerre est plus vénérée que jamais' (war is more venerated than ever), «Но война более уважаема, чем когда-либо» in «Одумайтесь!», reads in the Circle (Jubilee vol. 41, as digitized) «Война более ужасна, чем когда-либо» (war is more terrible than ever): the irony, that war is honoured more than ever, is lost, perhaps by a misreading of «уважаема». The rest follows the French closely, with some phrases shortened: 'des plaines de chair pilée mêlée à la terre boueuse et rougie' (plains of pounded flesh mixed with the muddy, reddened earth) becomes «покрывать поля разорванным мясом»; 'avoir les bras ou les jambes emportés, la cervelle écrabouillée' (to have arms or legs blown off, brains crushed) becomes «быть искалеченным, быть размозженным». 'Vaines colères, indignation de poète' (idle anger, a poet's indignation), Maupassant's comment on the Hugo he has just quoted, is left out. Grave's reprint (pp. 55–57) is too damaged in the saved scan, its left margin cut off, to quote. Tolstoy had translated the same pages differently in «Царство божие внутри вас» (1893, chapter VI; Jubilee vol. 28).

   (less)

   Translation note. Helmuth von Moltke (1800–1891) was chief of the Prussian general staff from 1857 to 1888. “Die like a beast” renders «издохнуть», a verb used of the death of an animal.

4. 4. Прошло время рассуждать о вреде войны. Об этом всё уже сказано. Теперь осталось одно, с чего следовало начать каждому человеку: не делать того, что он считает недолжным.

   4. The time to reason about the harm of war is past. Everything has already been said about it. Now one thing remains, the thing with which each of us should have begun: not to do what we consider we ought not to do.

   Translation note. The Russian italic is broken only at punctuation, at the full stop and the commas; it is set here as one span.

————————

Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/july/6