The week’s reading, after July 7Недельное чтение после 7 июля
PascalПаскаль
Паскаль
Tolstoy’s own essay (1905), rewritten seven times from a sketch of Pascal’s life by V. A. Kuzminskaya, with Pascal’s words from his Pensées and from his sister Gilberte Périer’s Life of him, changed in places.
Ни одна страсть не удерживает людей так долго в своей власти, не скрывает от них так прочно, иногда до самого конца, тщету временной мирской жизни и ни одна не отдаляет так людей от понимания смысла человеческой жизни и ее истинного блага, как страсть славы людской, в какой бы форме она ни проявлялась: мелочного тщеславия, честолюбия, славолюбия.
No passion holds people so long in its power, none hides from them so securely, sometimes to the very end, the futility of temporal, worldly life, and none so distances people from an understanding of the meaning of human life and of its true good, as the passion for human glory, in whatever form it shows itself: petty vanity, ambition, love of glory.
Всякая похоть носит в себе свое наказание, и страдания, которые сопутствуют ее удовлетворению, обличают ее ничтожество. Кроме того, всякая похоть ослабевает с годами, славолюбие же с годами всё больше и больше разгорается. Главное же то, что забота о славе людской всегда соединяется с мыслью о служении людям, и человеку легко обманываться, когда он ищет одобрения людей, что он живет не для себя, а для блага тех людей, одобрения которых он добивается. И потому это самая коварная и опасная страсть и труднее всех других искореняемая. Освобождаются от этой страсти только люди с большими душевными силами.
Every lust carries its punishment within itself, and the sufferings that accompany its satisfaction expose its worthlessness. Besides, every lust weakens with the years, while the love of glory flares up more and more with the years. But the main thing is that concern for human glory is always joined with the thought of serving people, and when we seek people’s approval it is easy for us to deceive ourselves into believing that we are living not for ourselves but for the good of the people whose approval we are trying to win. And so this is the most insidious and dangerous passion, and harder than any other to root out. Only people of great strength of soul free themselves from this passion.
Большие душевные силы дают этим людям возможность быстро достигнуть большой славы, и эти же душевные силы дают им возможность увидать ничтожество ее.
Great strength of soul enables these people to attain great glory quickly, and the same strength of soul enables them to see its worthlessness.
Таким человеком был Паскаль. Таким же был близкий нам русский человек Гоголь (я по Гоголю, думаю, понял Паскаля). И тот и другой, хотя с совсем различными свойствами и с совершенно различным складом и размером ума, пережили одно и то же. Оба очень скоро достигли той славы, которой страстно желали; и оба, достигнув ее, тотчас же поняли всю тщету того, что казалось им самым высоким, самым драгоценным в мире благом, и оба ужаснулись тому соблазну, во власти которого находились. Они все силы души положили на то, чтобы показать людям весь ужас того заблуждения, из которого они только что вышли, и чем сильнее было разочарование, тем настоятельнее представлялась им необходимость такой цели, такого назначения жизни, которое ничем не могло бы быть нарушено.
Pascal was such a man. Such too was Gogol, a Russian close to us (I think it was through Gogol that I understood Pascal). Both of them, though with quite different qualities and with an entirely different cast and scale of mind, lived through one and the same thing. Both very soon attained the glory they passionately desired; and both, having attained it, at once understood the whole futility of what had seemed to them the highest, the most precious good in the world, and both were horrified at the temptation in whose power they had been. They put all the strength of their souls into showing people the whole horror of the error they had only just come out of, and the stronger the disillusionment, the more urgent appeared to them the necessity of such an aim, such a purpose of life, as nothing could disturb.
В этом причина того страстного отношения к вере как нашего Гоголя, так и Паскаля; в этом же и причина пренебрежения их ко всему сделанному ими прежде. Ведь всё это делалось для славы. А слава прошла, и в ней ничего не было, кроме обмана. Стало быть, не нужно и ничтожно было всё то, что делалось для ее приобретения. Важно одно, только одно: то, чего не было, то, что было заслонено мирскими желаниями славы. Важно и нужно было одно: та вера, которая дает смысл этой преходящей жизни и твердое направление всей ее деятельности. И это сознание необходимости веры и невозможности жить без нее так поражает таких людей, что они не могут не удивляться на то, как могли они сами, как могут вообще люди жить без веры, объясняющей им смысл их жизни и ожидающей их смерти.
In this lies the cause of the passionate attitude toward faith of both our Gogol and Pascal; in this too lies the cause of their disdain for everything they had done before. For all of it had been done for glory. And the glory had passed, and there had been nothing in it but deception. So everything that had been done to obtain it was needless and worthless. One thing is important, one thing only: what had been lacking, what had been obscured by worldly desires for glory. One thing was important and needful: the faith that gives meaning to this passing life and a firm direction to all its activity. And this consciousness of the necessity of faith, and of the impossibility of living without it, so strikes such people that they cannot help marveling at how they themselves could have lived, how people in general can live, without a faith that explains to them the meaning of their life and of the death that awaits them.
Таким человеком был Паскаль, и в этом его великая, неоценимая и далеко неоцененная заслуга.
Pascal was such a man, and in this lies his great merit, invaluable and far from appreciated.
Паскаль родился в Клермоне в 1623 году. Отец его был известный математик. Мальчик, как и все дети, подражая отцу с первого детства, занялся математикой, и у него обнаружились необыкновенные способности. Отец, не желая преждевременно развивать ребенка, не давал ему математических книг; но мальчик, слушая разговоры отца с его знакомыми математиками, сам стал вновь выдумывать геометрию. Отец, увидав эти необыкновенные для ребенка работы, был так поражен этим, что пришел в восхищение, расплакался от умиления и с тех пор сам стал преподавать сыну математику. Мальчик скоро не только усвоил всё то, что открыл ему отец, но стал делать сам математические открытия. Успехи его обратили на себя внимание не только близких, но и ученых, и Паскаль очень молодым приобрел известность замечательного математика. Слава выдающегося, несмотря на молодые годы, ученого поощряла его к занятиям, большие способности давали ему возможность увеличивать славу, и Паскаль всё свое время и силы посвятил научным занятиям и исследованиям. Но здоровье его с детства было слабое, усиленные же занятия еще более ослабили его, и в юношеском возрасте он тяжело заболел. После болезни он, по просьбе отца, сократил свои занятия до двух часов в день, свободное же время употреблял на чтение философских сочинений.
Pascal was born at Clermont in 1623. His father was a well-known mathematician. The boy, imitating his father from earliest childhood, as all children do, took up mathematics, and he showed extraordinary abilities. His father, not wishing to develop the child too early, gave him no books on mathematics; but the boy, listening to his father’s conversations with the mathematicians he knew, began to invent geometry anew on his own. When his father saw this work, extraordinary for a child, he was so struck by it that he was filled with delight, burst into tears of tender emotion, and from then on began teaching his son mathematics himself. The boy soon not only mastered all that his father revealed to him but began to make mathematical discoveries himself. His successes drew the attention not only of those close to him but of scholars as well, and while still very young Pascal won a reputation as a remarkable mathematician. The glory of being an outstanding scholar in spite of his youth spurred him on in his work, his great abilities enabled him to increase that glory, and Pascal devoted all his time and strength to scientific work and research. But his health had been weak since childhood, and the intense work weakened it still more, and as a young man he fell seriously ill. After his illness, at his father’s request, he cut his work down to two hours a day, and spent his free time reading works of philosophy.
Он прочел Эпиктета, Декарта и опыты Монтэня. Книга Монтэня особенно поразила его, — она возмутила его своим скептицизмом и равнодушием к религии. Паскаль всегда был религиозен и по-детски верил тому католическому учению, в котором был воспитан. Книга Монтэня, вызвав в нем сомнения, заставила его задуматься над вопросами веры, в особенности же о том, насколько необходима вера для разумной жизни человека, и он стал еще строже к себе в исполнении религиозных обязанностей и, кроме философских сочинений, стал читать книги религиозного содержания. В числе этих книг ему попалась книга голландского теолога Янсена «Преобразования внутреннего человека».
He read Epictetus, Descartes, and Montaigne’s Essays. Montaigne’s book struck him especially — it outraged him with its skepticism and its indifference to religion. Pascal had always been religious and believed like a child in the Catholic teaching in which he had been brought up. Montaigne’s book, by rousing doubts in him, made him reflect on questions of faith, and especially on how necessary faith is for a rational human life; and he became still stricter with himself in fulfilling his religious duties and, besides works of philosophy, began to read books on religious subjects. Among these books there came into his hands a book by the Dutch theologian Jansen, “The Reformation of the Inner Man.”
В книге этой было рассуждение о том, что, кроме похоти плоти, есть еще и похоть духа, состоящая в удовлетворении человеческой пытливости, в основе которой лежит то же, что и во всякой похоти: эгоизм и самолюбие, и что такая утонченная похоть более всего другого удаляет человека от бога. Книга эта сильно поразила Паскаля. С свойственной великим душам правдивостью он почувствовал истинность этого рассуждения по отношению к себе и, несмотря на то, что отказаться от занятий наукой и от связанной с нею славы было для него великим лишением, или именно потому, что это было для него великим лишением, он решил оставить соблазнявшие его занятия наукой и все свои силы направил на разъяснения для себя и для других тех вопросов веры, которые всё сильнее и сильнее занимали его.
This book contained an argument that, besides the lust of the flesh, there is also a lust of the spirit, which consists in satisfying human curiosity, at whose root lies the same thing as in every lust: egoism and self-love; and that this refined lust draws people away from God more than anything else. The book struck Pascal deeply. With the truthfulness proper to great souls he felt the truth of this argument as it applied to himself, and although giving up his scientific work and the glory bound up with it was a great deprivation for him, or precisely because it was a great deprivation for him, he resolved to leave the scientific work that tempted him, and turned all his strength to clarifying, for himself and for others, those questions of faith which occupied him more and more.
Ничего неизвестно об отношении Паскаля к женщинам и какое влияние имели на его жизнь соблазны женской любви. Биографы его, на основании его небольшого сочинения «Discours sur les passions de l’amour», в котором он говорит, что величайшее счастье, доступное человеку — любовь, есть чувство чистое, духовное и должно служить источником всего возвышенного и благородного, делают заключение, что Паскаль в своей молодости был влюблен в женщину, стоявшую выше его по положению и не отвечавшую его любви. Во всяком случае, если и была такая любовь, она не имела никаких последствий для жизни Паскаля. Главные интересы его молодой жизни заключались в борьбе между его стремлениями к занятиям наукой и к славе, которую они давали ему, и сознанием пустоты, ничтожества этих занятий и зловредности соблазна славолюбия и желанием все свои силы посвятить только служению богу.
Nothing is known of Pascal’s relations with women, or of what influence the temptations of a woman’s love had on his life. His biographers, on the strength of his short work “Discours sur les passions de l’amour,” in which he says that the greatest happiness open to a human being, love, is a pure, spiritual feeling and must serve as the source of everything lofty and noble, conclude that in his youth Pascal was in love with a woman above him in station who did not return his love. In any case, if there was such a love, it had no consequences for Pascal’s life. The chief interests of his young life lay in the struggle between his longing for scientific work and for the glory it gave him, and his consciousness of the emptiness, the worthlessness of this work, and of the harmfulness of the temptation of the love of glory, and his wish to devote all his strength to the service of God alone.
Так, уже в тот период его жизни, когда он решил отказаться от занятий наукой, ему случилось прочесть исследования Торичелли о пустоте. Чувствуя, что вопрос этот решается неверно и что возможно более точное определение, Паскаль не мог удержаться от желания проверить эти опыты. Проверяя же их, он сделал свое знаменитое открытие о тяжести воздуха. Открытие это обратило на него внимание всего ученого мира. Ему писали, его посещали ученые и восхваляли его. И борьба с соблазном славы людской стала еще труднее.
Thus, already in the period of his life when he had decided to give up scientific work, he happened to read Torricelli’s investigations of the vacuum. Feeling that the question was being wrongly answered and that a more exact determination was possible, Pascal could not resist the wish to test these experiments. And in testing them he made his famous discovery of the weight of the air. This discovery drew the attention of the whole learned world to him. Scholars wrote to him, visited him, and extolled him. And the struggle with the temptation of human glory became harder still.
Для борьбы этой Паскаль носил на теле пояс с гвоздями, обращенными к телу, и всякий раз, как ему казалось, что при чтении или выслушивании себе похвал в нем поднимается чувство честолюбия, гордости, он прижимал пояс локтем к боку, гвозди кололи его тело, и он вспоминал весь тот ход мыслей и чувств, которые отвлекали его от соблазна славы.
For this struggle Pascal wore against his body a belt with nails turned inward, and every time it seemed to him that, as he read or listened to praise of himself, a feeling of ambition, of pride, was rising in him, he pressed the belt to his side with his elbow, the nails pricked his body, and he recalled the whole course of the thoughts and feelings that drew him away from the temptation of glory.
В 1651 году с Паскалем случилось событие, казалось бы, неважное, но сильно поразившее его и имевшее большое влияние на его душевное состояние. На мосту Нельи он упал из экипажа и был на волоске от смерти. В это же время умер отец Паскаля. Это двойное напоминание о смерти заставило Паскаля еще больше, чем прежде, углубиться в вопросы жизни и смерти.
In 1651 something happened to Pascal that might seem unimportant, but that struck him deeply and had a great influence on his state of soul. On the bridge at Neuilly he fell from a carriage and came within a hair’s breadth of death. At the same time Pascal’s father died. This double reminder of death made Pascal go still deeper than before into the questions of life and death.
Религиозное настроение всё более и более захватывало жизнь Паскаля, так что в 1655 году он совершенно удалился от мира. Он переехал в Янсенистскую общину Пор-Рояля и стал жить там жизнью почти монашеской, обдумывая и приготавливая то большое сочинение, в котором он хотел показать, во-первых, необходимость религии для разумной жизни людской, и, во-вторых, истинность той религии, которую он сам исповедывал. Но и здесь соблазны славы людской не оставили Паскаля.
The religious frame of mind took hold of Pascal’s life more and more, so that in 1655 he withdrew from the world altogether. He moved to the Jansenist community of Port-Royal and began to live an almost monastic life there, thinking out and preparing the great work in which he wanted to show, first, the necessity of religion for a rational human life, and second, the truth of the religion he himself professed. But even here the temptations of human glory did not leave Pascal.
Янсенистская община Пор-Рояля, в которой жил Паскаль, вызвала к себе враждебность могущественного ордена иезуитов, и происки иезуитов сделали то, что существовавшие при Пор-Рояле школы мужская и женская были закрыты, и самому монастырю Пор-Рояля угрожала опасность быть закрытым.
The Jansenist community of Port-Royal, where Pascal lived, roused the hostility of the powerful order of the Jesuits, and the Jesuits’ intrigues brought it about that the boys’ and girls’ schools attached to Port-Royal were closed, and the convent of Port-Royal itself was in danger of being closed.
Живя среди янсенистов и разделяя их учение, Паскаль не мог оставаться равнодушным к положению своих единоверцев и, увлекшись их спором с иезуитами, написал в защиту янсенистов книгу, которую он назвал «Письмами провинциала». В сочинении этом Паскаль не столько оправдывал и защищал учение янсенистов, сколько осуждал врагов их — иезуитов, обличая безнравственность их учения. Книга имела большой успех, но слава эта уже не могла соблазнить Паскаля.
Living among the Jansenists and sharing their teaching, Pascal could not remain indifferent to the plight of his fellow believers, and, caught up in their dispute with the Jesuits, he wrote in defense of the Jansenists a book which he called “Letters of a Provincial.” In this work Pascal did not so much justify and defend the teaching of the Jansenists as condemn their enemies, the Jesuits, exposing the immorality of their teaching. The book had great success, but this glory could no longer tempt Pascal.
Вся жизнь его была уже неперестающим служением богу.
His whole life was by now an unceasing service of God.
Он установил себе правила жизни и строго следовал им, не уклоняясь от них ни по лени, ни по болезни. Бедность он считал основанием добродетели. «В бедности и нищете, — говорил он, — не только нет зла, но в них наше благо. Христос был беден и нищ и не имел, где главу преклонить». Отдавая всё, что мог, бедным, Паскаль жил так, что у него было лишь необходимое; он обходился по возможности без прислуги, допуская ее только, когда он по болезни не мог двигаться. Жилище его было самое простое, как и пища и одежда. Он сам убирал свои комнаты и приносил себе обед. Болезнь его всё усиливалась, и он не переставал страдать. Но страдания свои он переносил не только с терпением, удивлявшим его близких, но даже с радостью и благодарностью. «Не жалейте, — говорил он тем, которые соболезновали его положению, — болезнь есть естественное состояние христианина, потому что в этом положении христианин бывает таким, каким должен быть всегда. Она приучает к лишению всяких благ и чувственных удовольствий, приучает удерживаться от страстей, которые всю жизнь обуревают человека, быть без честолюбия, без жадности, быть всегда в ожидании смерти».
He set himself rules of life and followed them strictly, departing from them neither out of laziness nor because of illness. He considered poverty the foundation of virtue. “In poverty and destitution,” he would say, “not only is there no evil, but in them is our good. Christ was poor and destitute and had nowhere to lay his head.” Giving all he could to the poor, Pascal lived in such a way that he had only what was necessary; he did without servants as far as possible, allowing them only when illness kept him from moving about. His dwelling was of the simplest, as were his food and clothing. He tidied his rooms himself and fetched his own dinner. His illness kept growing worse, and he did not cease to suffer. But he bore his sufferings not only with a patience that astonished those close to him, but even with joy and gratitude. “Do not be sorry for me,” he would say to those who commiserated with his condition; “illness is the natural state of the Christian, because in this condition the Christian is what he ought always to be. It accustoms one to the deprivation of all goods and sensual pleasures, accustoms one to refrain from the passions that beset man all his life, to be without ambition, without greed, to be always awaiting death.”
Та роскошь, которой пытались окружить его любящие его родные, тяготила его. Он просил сестру перевести его в больницу для неизлечимых бедных, чтобы провести с ними последние дни своей жизни, но сестра не исполнила его желания, и он умер у себя.
The luxury with which his loving family tried to surround him weighed on him. He asked his sister to move him to the hospital for the incurable poor, so as to spend the last days of his life with them, but his sister did not carry out his wish, and he died at home.
Последние часы он был без сознания. Только перед самым концом он приподнялся с постели и с ясным и радостным выражением сказал: «Не оставь меня, господи». Это были его последние слова.
In his last hours he was unconscious. Only just before the very end did he raise himself up in bed and say, with a clear and joyful expression: “Do not forsake me, Lord.” These were his last words.
Он скончался 19 августа 1662 года.
He died on August 19, 1662.
Человеку для его блага нужны две веры: одно — верить, что есть объяснение смысла жизни, и другое — найти это наилучшее объяснение жизни.
For our good we need two faiths: one, to believe that there is an explanation of the meaning of life, and the other, to find the best explanation of life.
Паскаль сделал, как никто, первое дело. Судьба, бог не дали ему сделать второго.
Pascal did the first thing as no one else has done it. Fate, God, did not let him do the second.
Как человек, умирающий от жажды, набрасывается на ту воду, которая есть перед ним, не разбирая ее качества, так Паскаль, не разбирая качества того католицизма, в котором он был воспитан, видел в нем истину и спасение людей. Довольно, что вода, довольно, что вера.
As people dying of thirst throw themselves on whatever water is before them, without examining its quality, so Pascal, without examining the quality of the Catholicism in which he had been brought up, saw in it the truth and people’s salvation. Enough that it is water, enough that it is faith.
Само собою разумеется, что никто не имеет права гадать о том, что могло бы быть, но нельзя себе представить гениального, правдивого перед самим собой Паскаля, верующего в католичество. Он не успел подвергнуть его той силе мысли, которую он направил на доказательство необходимости веры, и потому в душе его догматический католицизм остался целым. Он, не трогая его, опирался на него. Опирался на то, что было и есть в нем истинного. Он взял из него напряженную работу самосовершенствования, борьбу с соблазнами, отвращение к богатству и твердую веру в милосердного бога, которому он отдавал, умирая, свою душу.
It goes without saying that no one has the right to guess at what might have been, but one cannot imagine a Pascal of genius, truthful with himself, believing in Catholicism. He did not have time to subject it to the power of thought that he had turned to proving the necessity of faith, and so dogmatic Catholicism remained intact in his soul. Without touching it, he leaned on it. He leaned on what was and is true in it. He took from it the strenuous work of self-perfection, the struggle with temptations, an aversion to wealth, and a firm faith in a merciful God, to whom he gave up his soul as he died.
Он умер, сделав только одну часть работы, — не доделав, даже не начав делать другую. Но от того, что не сделана эта вторая часть работы, не менее драгоценна первая: удивительная книга «Мыслей», собранная из разрозненных клочков бумаги, на которых больной, умирающий Паскаль записывал свои мысли.
He died having done only one part of the work — not finishing, not even beginning, the other. But the first part is no less precious for the second’s not being done: the astonishing book of “Thoughts,” gathered from scattered scraps of paper on which the sick, dying Pascal wrote down his thoughts.
Удивительная судьба этой книги.
Astonishing is the fate of this book.
Является пророческая книга, — толпа стоит в недоумении, пораженная силой пророческого слова, встревожена, хочет понять и уяснить, узнать, что делать. И вот приходит один из тех людей, которые, как говорил Паскаль, думают, что знают, и поэтому мутят мир; приходят эти люди и говорят: «Тут нечего понимать и уяснять, всё это очень просто. Этот Паскаль (то же самое было с Гоголем), как вы видите, верил в троицу, в причастие; ясно, что он был больной, ненормальный и потому по своей слабости и болезни всё понимал навыворот. Лучшее доказательство этого то, что он отверг, отрекся даже от того хорошего, что сам сделал и что нам нравится (потому, что мы это понимаем), и приписывал большую важность совершенно бесполезным «мистическим» рассуждениям о судьбе человека, о будущей жизни. Поэтому надо брать из него не то, что он сам считал важным, а то, что мы можем понять и что нам нравится».
A prophetic book appears — the crowd stands bewildered, struck by the power of the prophetic word, alarmed; it wants to understand and grasp, to learn what to do. And then there comes one of those people who, as Pascal said, think they know and therefore throw the world into confusion; these people come and say: “There is nothing here to understand or grasp; it is all very simple. This Pascal (the same thing happened with Gogol), as you see, believed in the Trinity, in Communion; clearly he was sick, abnormal, and so, through his weakness and illness, understood everything upside down. The best proof of this is that he rejected, he renounced even the good he himself had done and that we like (because we understand it), and attached great importance to utterly useless ‘mystical’ arguments about human destiny, about the future life. And so we must take from him not what he himself considered important, but what we can understand and what we like.”
И толпа рада: то она не понимала, ей надо было усилие, чтобы подняться до той высоты, на которую ее хотел поднять Паскаль, а тут всё совершенно просто. Паскаль открыл закон, по которому делают насосы. Насосы очень полезны, и это очень хорошо; а всё то, что он там говорит о боге, бессмертии, всё это пустяки, потому что он верил в троицу, Библию. Нам не нужно усилия, чтобы подниматься до него; напротив, мы с высоты своей нормальности можем покровительственно и снисходительно признавать его заслуги, несмотря на его ненормальность.
And the crowd is glad: before, it did not understand, it needed an effort to rise to the height to which Pascal wanted to raise it, but here everything is perfectly simple. Pascal discovered the law by which pumps are made. Pumps are very useful, and that is very good; but all that he says there about God, immortality — all that is nonsense, because he believed in the Trinity, the Bible. We need no effort to rise to him; on the contrary, from the height of our normality we can acknowledge his merits patronizingly and condescendingly, in spite of his abnormality.
Паскаль показывает людям, что люди без религии — или животные, или сумасшедшие, тыкает их носом в их безобразие и безумие, показывает им, что никакая наука не может заменить религию. Но Паскаль верил в бога, в троицу, в Библию, и потому для них дело решенное, что и то, чтò он им говорил о безумии их жизни и тщете науки, — неправда. Та самая наука, та самая суета жизни, то самое безумие, которое так неотразимо выяснено им, эта самая суета, эта самая наука, это самое безумие они считают настоящей жизнью, истиной, а рассуждения Паскаля считают плодом его болезненной ненормальности. Им нельзя не признать силы мысли и слова этого человека, и они причисляют его к классикам, но содержание его книги ненужно им. Им кажется, что они стоят неизмеримо выше того высшего душевного состояния религиозного сознания, до которого только может достигнуть человек и на котором стоит Паскаль, и потому значение удивительной книги безнадежно скрыто от них.
Pascal shows people that people without religion are either animals or mad, rubs their noses in their ugliness and madness, shows them that no science can take the place of religion. But Pascal believed in God, in the Trinity, in the Bible, and so for them it is a settled matter that what he told them about the madness of their life and the futility of science is untrue as well. The very science, the very bustle of life, the very madness that he so irrefutably laid bare — this very bustle, this very science, this very madness they consider real life, the truth, and Pascal’s arguments they consider the fruit of his morbid abnormality. They cannot help acknowledging the power of this man’s thought and word, and they number him among the classics, but they have no need of the content of his book. It seems to them that they stand immeasurably higher than the state of religious consciousness, the highest state of soul a human being can reach at all, on which Pascal stands, and so the significance of the astonishing book is hopelessly hidden from them.
Да, ничто так не зловредно, не пагубно для истинного прогресса человечества, как эти ловко обставленные всякого рода современными украшениями рассуждения людей qui croyent savoir (которые думают, что знают) и которые, по мнению Паскаля, bouleversent le monde (мутят мир).
Yes, nothing is so harmful, so ruinous to the true progress of humanity, as these arguments, deftly fitted out with modern ornaments of every kind, of people qui croyent savoir (who think they know) and who, in Pascal’s opinion, bouleversent le monde (throw the world into confusion).
Но свет и во тьме светит, и есть люди, которые, не разделяя веры Паскаля в католичество, но понимая то, что он, несмотря на свой великий ум, мог верить в католичество (предпочитая верить в него, чем ни во что не верить), понимают и всё значение его удивительной книги, неотразимо доказывающей людям необходимость веры, невозможность человеческой жизни без веры, т. е. без определенного, твердого отношения человека к миру и Началу его.
But the light shines even in the darkness, and there are people who, not sharing Pascal’s faith in Catholicism, but understanding how he, for all his great mind, could believe in Catholicism (preferring to believe in it rather than to believe in nothing), understand as well the whole significance of his astonishing book, which irrefutably proves to people the necessity of faith, the impossibility of human life without faith, that is, without a definite, firm relation of human beings to the world and to its Origin.
И поняв это, люди не могут не найти и тех, соответствующих степени их нравственного и умственного развития, ответов веры на вопросы, поставленные Паскалем.
And having understood this, people cannot fail to find, too, those answers of faith to the questions Pascal raised which correspond to the degree of their moral and intellectual development.
В этом его великая заслуга.
In this lies his great merit.
Л. Н. Толстой.
Leo Tolstoy
Tolstoy’s own essay (1905), rewritten seven times from a sketch of Pascal’s life by V. A. Kuzminskaya, with Pascal’s words from his Pensées and from his sister Gilberte Périer’s Life of him, changed in places.
Translation notes
- The French title means Discourse on the Passions of Love. ↑
- Known in English as The Provincial Letters. ↑
- Matthew 8:20 and Luke 9:58, where the KJV has: “the Son of man hath not where to lay his head.” ↑
- The book is Pascal’s Pensées, French for “thoughts.” ↑
- Croyent is the old French spelling of croient. ↑
- John 1:5, where the KJV has: “And the light shineth in darkness.” ↑
Where each paragraph came from
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Ни одна страсть не удерживает людей так долго в своей власти, не скрывает от них так прочно, иногда до самого конца, тщету временной мирской жизни и ни одна не отдаляет так людей от понимания смысла человеческой жизни и ее истинного блага, как страсть славы людской, в какой бы форме она ни проявлялась: мелочного тщеславия, честолюбия, славолюбия.Source text: tolstoy.ruТщеславие, честолюбие, славолюбие, забота о людском мнении полнее всех других страстей …Ни одна страсть не удерживает людей так долго в своей власти и не скрывает от них тщету личных мирских целей и не отдаляет их от необходимости религиозного, не ограничивающегося этим миром объяснения смысла жизни, как страсть славы людской, в какой бы форме она ни проявлялась: мелочного тщеславия, честолюбия, славолюбия.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words: the opening of the essay, which he wrote himself (by the Jubilee commentary, vol. 42, Tolstoy added an introduction and a conclusion to V. A. Kuzminskaya's biographical sketch and rewrote the whole seven times). In the first manuscript he began «Тщеславие, честолюбие, славолюбие, забота о людском мнении полнее всех других страстей» (vanity, ambition, love of fame, care for people's opinion more than all other passions) and struck it out, then «Ни одна из страстей мирских так полно и густо не застилает от людей...», then a sentence close to the final one, in which the passion keeps people from «необходимости религиозного, не ограничивающегося этим миром объяснения смысла жизни» (the need for a religious explanation of life's meaning, not limited to this world) where the printed text has «понимания смысла человеческой жизни и ее истинного блага» (tolstoy block).
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Всякая похоть носит в себе свое наказание, и страдания, которые сопутствуют ее удовлетворению, обличают ее ничтожество.И потому это самая коварная и опасная страсть и труднее всех других искореняемая.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Большие душевные силы дают этим людям возможность быстро достигнуть большой славы, и эти же душевные силы дают им возможность увидать ничтожество ее.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Таким человеком был Паскаль. Таким же был близкий нам русский человек Гоголь (я по Гоголю, думаю, понял Паскаля).Они все силы души положили на то, чтобы показать людям весь ужас того заблуждения, из которого они только что вышли, …Source text: tolstoy.ruИ сознав это, такие люди все силы своего ума и души направляют на то, чтобы спасти людей от того ужасного заблуждения, из которого они только что вышли, …… стараются вырвать из рук людей этот экран, который, как как говорит Паскаль, люди держат перед собою в то время, как бегут в пропасть.Source text: tolstoy.ruNous courons sans souci dans le précipice, après que nous avons mis quelque chose devant nous pour nous empêcher de le voir.Source text: fr.wikisource.orgWe run carelessly to the precipice, after we have put something before us to prevent us seeing it.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words, with his comparison of Pascal and Gogol, which by the Jubilee commentary he revised most in the fourth manuscript. A draft of the paragraph's last sentence in the fifth manuscript (variant No. 7, tolstoy block) has the converts try «вырвать из рук людей этот экран, который, как как говорит Паскаль, люди держат перед собою в то время, как бегут в пропасть» (to tear from people's hands the screen which, as Pascal says, they hold before them while they run into the abyss): Pascal's thought 183 (related). The printed text drops the screen.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
В этом причина того страстного отношения к вере как нашего Гоголя, так и Паскаля; в этом же и причина пренебрежения их ко всему сделанному ими прежде.И это сознание необходимости веры и невозможности жить без нее так поражает таких людей, что они не могут не удивляться на то, как могли они сами, как могут вообще люди жить без веры, объясняющей им смысл их жизни и ожидающей их смерти.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Таким человеком был Паскаль, и в этом его великая, неоценимая и далеко неоцененная заслуга.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Поправившись, он, по просьбе отца, сократил свои занятия до двух часов в день …Source text: booksite.ruПаскаль родился в Клермоне в 1623 году.Отец, увидав эти необыкновенные для ребенка работы, был так поражен этим, что пришел в восхищение, расплакался от умиления и с тех пор сам стал преподавать сыну математику.После болезни он, по просьбе отца, сократил свои занятия до двух часов в день, свободное же время употреблял на чтение философских сочинений.Source text: tolstoy.ruMon père fut si épouvanté de la grandeur et de la puissance de ce génie, que sans lui dire mot il le quitta, et alla chez M. Le Pailleur, qui étoit son ami intime, et qui étoit aussi fort savant.Mon père lui répondit : « Je ne pleure pas d’affliction, mais de joie.Mon père, ayant trouvé cela à propos, lui donna les Élémens d’Euclide pour les lire à ses heures de récréation.Source text: fr.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own telling. The boy who works out geometry by himself is Gilberte Périer's story in her Life of her brother (related), which the Firmin Didot edition Tolstoy read prints before the Pensées: there the father, finding him at the thirty-second proposition of Euclid's first book, goes to his friend Le Pailleur and weeps "de joie", and then gives the boy Euclid to read in his hours of recreation. Tolstoy's father «расплакался от умиления и с тех пор сам стал преподавать сыну математику» (wept with tenderness and from then on taught his son mathematics himself). The sentence on the two hours a day keeps N. I. Storozhenko's words in the Brockhaus-Efron dictionary (intermediary), «по просьбе отца, сократил свои занятия до двух часов в день»; Storozhenko goes on that Pascal then led the ordinary life of a well-off young man, in salons and theaters, which Tolstoy leaves out; Tolstoy has him spend his free time «на чтение философских сочинений» (reading philosophical works), from Storozhenko's next sentence, on the beginning of his philosophical studies. Mme Périer dates the failing of his health from the age of eighteen; Tolstoy's «в юношеском возрасте он тяжело заболел» is his.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
… он прочел, между прочим, Эпиктета, Декарта и Опыты Монтеня.Последняя книга произвела на него самое безотрадное впечатление: холодный скептицизм Монтеня отравленной стрелой вонзился в раскрытое вере и надежде сердце юноши.… ему попалась под руку книга голландского теолога Янсена: "Преобразование внутреннего человека"Source text: booksite.ruОн прочел Эпиктета, Декарта и опыты Монтэня.Паскаль всегда был религиозен и по-детски верил тому католическому учению, в котором был воспитан.В числе этих книг ему попалась книга голландского теолога Янсена «Преобразования внутреннего человека».Source text: tolstoy.ru… et ainsi cet esprit si grand, si vaste et si rempli de curiosité, qui cherchoit avec tant de soin la cause et la raison de tout, étoit en même temps soumis à toutes les choses de la religion comme un enfant …Source text: fr.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own paragraph, keeping two of Storozhenko's sentences (intermediary): «он прочел, между прочим, Эпиктета, Декарта и Опыты Монтеня», nearly word for word, and the book of the Dutch theologian Jansen, «Преобразование внутреннего человека» (Tolstoy: «Преобразования»), that came to hand; it is Jansenius's discourse on the reformation of the inner man. Storozhenko's Montaigne, whose "cold skepticism pierced like a poisoned arrow the young man's heart, open to faith and hope", becomes a book that «возмутила его своим скептицизмом и равнодушием к религии» (outraged him by its skepticism and indifference to religion); Storozhenko's Descartes, who spoke only to reason, is left out. Pascal's childlike faith ("soumis à toutes les choses de la religion comme un enfant") is Mme Périer's (related). The order is Storozhenko's: in Mme Périer the reading that turned Pascal to piety came after Torricelli's experiment (W.10).
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
… под которым разумеется удовлетворение чрезмерной пытливости, как проявления утонченного эгоизма и самолюбия.Эта аскетическая мысль показалась П. до такой степени возвышенной, что он решил навсегда бросить занятие наукой.Source text: booksite.ruВ книге этой было рассуждение о том, что, кроме похоти плоти, есть еще и похоть духа, состоящая в удовлетворении человеческой пытливости, в основе которой лежит то же, что и во всякой похоти: эгоизм и самолюбие, и что такая утонченная похоть более всего другого удаляет человека от бога.… он решил оставить соблазнявшие его занятия наукой и все свои силы направил на разъяснения для себя и для других тех вопросов веры, которые всё сильнее и сильнее занимали его.Source text: tolstoy.ruTout ce qui est au monde est concupiscence de la chair, ou concupiscence des yeux, ou orgueil de la vie : libido sentiendi, libido sciendi, libido dominandi.Source text: fr.wikisource.orgAll that is in the world is the lust of the flesh, or the lust of the eyes, or the pride of life; …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own paragraph on Storozhenko's sentence (intermediary). Storozhenko's «сладострастие плоти» and «сладострастие духа, под которым разумеется удовлетворение чрезмерной пытливости, как проявления утонченного эгоизма и самолюбия» become «похоть плоти» and «похоть духа, состоящая в удовлетворении человеческой пытливости, в основе которой лежит то же, что и во всякой похоти: эгоизм и самолюбие»: «похоть плоти» is the Synodal wording of 1 John 2:16, which Pascal quotes in his thought 458 with "libido sciendi" (related). Storozhenko's «Эта аскетическая мысль показалась П. до такой степени возвышенной, что он решил навсегда бросить занятие наукой» (the thought seemed so lofty that he resolved to give up science for ever) becomes a recognition of its truth for himself, «с свойственной великим душам правдивостью», and a sacrifice: giving up science and its fame was «великим лишением» (a great privation), «или именно потому» (or precisely because of that).
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
… можно только догадываться, что она стояла очень высоко на общественной лестнице и не пожелала перешагнуть через разделявшую их социальную бездну …… величайшее счастье, доступное человеку — любовь — должно покоиться на идеальных началах и служить источником всего возвышенного и благородного.Source text: booksite.ruБиографы его, на основании его небольшого сочинения «Discours sur les passions de l’amour», …… в котором он говорит, что величайшее счастье, доступное человеку — любовь, есть чувство чистое, духовное и должно служить источником всего возвышенного и благородного, делают заключение, что Паскаль в своей молодости был влюблен в женщину, стоявшую выше его по положению и не отвечавшую его любви.Во всяком случае, если и была такая любовь, она не имела никаких последствий для жизни Паскаля.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own paragraph, with one of Storozhenko's sentences (intermediary) inside it: «величайшее счастье, доступное человеку — любовь — должно покоиться на идеальных началах и служить источником всего возвышенного и благородного» becomes «величайшее счастье, доступное человеку — любовь, есть чувство чистое, духовное и должно служить источником всего возвышенного и благородного»: «покоиться на идеальных началах» (rest on ideal principles) is «чувство чистое, духовное» (a pure, spiritual feeling). The lady "very high on the social ladder", who would not cross "the social gulf", is «женщину, стоявшую выше его по положению и не отвечавшую его любви». The opening («Ничего неизвестно...»), the doubt («Во всяком случае, если и была такая любовь...»), and the closing sentence on the struggle between science and fame and the service of God are Tolstoy's.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Но это не так легко было сделать: несмотря на все свои усилия, он не мог, напр., устоять против желания проверить опыты Торричелли над тяжестью воздуха.Source text: booksite.ruТак, уже в тот период его жизни, когда он решил отказаться от занятий наукой, ему случилось прочесть исследования Торичелли о пустоте.Ему писали, его посещали ученые и восхваляли его. И борьба с соблазном славы людской стала еще труднее.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own paragraph, on Storozhenko's sentence (intermediary): «Но это не так легко было сделать: несмотря на все свои усилия, он не мог, напр., устоять против желания проверить опыты Торричелли над тяжестью воздуха» becomes «Паскаль не мог удержаться от желания проверить эти опыты». The letters, the visits, the praise, and the harder struggle with the temptation of fame are Tolstoy's; Storozhenko's next sentences, on the Nouvelles expériences touchant le vide and John Herschel's praise, are left out.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Он носил на теле пояс, усеянный гвоздями; всякий раз, когда ему казалось, что мятежный дух его волнуется сомнением или гордостью, он бил по поясу рукой и гвозди вонзались ему в тело.Source text: booksite.ruДля борьбы этой Паскаль носил на теле пояс с гвоздями, обращенными к телу, и всякий раз, как ему казалось, что при чтении или выслушивании себе похвал в нем поднимается чувство честолюбия, гордости, он прижимал пояс локтем к боку, гвозди кололи его тело, и он вспоминал весь тот ход мыслей и чувств, которые отвлекали его от соблазна славы.Source text: tolstoy.ruLes conversations auxquelles il se trouvoit souvent engagé ne laissoient pas de lui donner quelque crainte qu’il ne s’y trouvât du péril ; …Il prenoit dans les occasions une ceinture de fer pleine de pointes, il la mettoit à nu sur sa chair ; et lorsqu’il lui venoit quelque pensée de vanité, ou qu’il prenoit quelque plaisir au lieu où il étoit, ou quelque chose semblable, il se donnoit des coups de coude pour redoubler la violence des piqûres, et se faisoit ainsi souvenir lui-même de son devoir.Source text: fr.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own telling of an episode from Mme Périer's Life (related), through Storozhenko (intermediary). From Storozhenko: «Он носил на теле пояс, усеянный гвоздями; всякий раз, когда ему казалось...» (Tolstoy: «пояс с гвоздями, обращенными к телу, и всякий раз, как ему казалось»), and «гвозди вонзались ему в тело» («гвозди кололи его тело»). From Mme Périer, against Storozhenko's «бил по поясу рукой» (struck the belt with his hand): the elbow, «прижимал пояс локтем к боку» ("il se donnoit des coups de coude pour redoubler la violence des piqûres"), and the reminder, «и он вспоминал» ("et se faisoit ainsi souvenir lui-même de son devoir"). The occasion is Tolstoy's: «при чтении или выслушивании себе похвал» (when reading or hearing praise of himself), a rising «чувство честолюбия, гордости», and the temptation of fame, set in the years of his fame in science (W.10). In Mme Périer the belt is worn in his retreat, in conversations he could not refuse, against "quelque pensée de vanité" or pleasure in the place; in Storozhenko, after the Provincial Letters, against doubt or pride.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
В 1651 г. П. потерял любимого отца; любовь его не увенчалась успехом; в довершение всего падение с экипажа на мосту Нельи до того потрясло всю его нервную систему, что он стал страдать галлюцинациями.Source text: booksite.ruВ 1651 году с Паскалем случилось событие, казалось бы, неважное, но сильно поразившее его и имевшее большое влияние на его душевное состояние.На мосту Нельи он упал из экипажа и был на волоске от смерти. В это же время умер отец Паскаля. Это двойное напоминание о смерти заставило Паскаля еще больше, чем прежде, углубиться в вопросы жизни и смерти.Source text: tolstoy.ru… en 1654, que lui arriva le malheureux accident …Il allait se promener du côté du pont de Neuilly , dans un carrosse à quatre chevaux, suivant l'usage du temps.Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own paragraph on Storozhenko's sentence (intermediary), which runs together the father's death in 1651, Pascal's unrequited love, and the fall from the carriage on the bridge at Neuilly that left him with hallucinations. Tolstoy keeps the year, the bridge, and the fall («он упал из экипажа», for «падение с экипажа»), leaves out the love and the hallucinations, adds «был на волоске от смерти» (a hair's breadth from death), and makes the two events «двойное напоминание о смерти» (a double reminder of death). Mme Périer does not tell of the accident; the note on it in the Didot edition Tolstoy read (related, by its editor Aimé-Martin) dates it to 1654 and says the lead horses went into the river while the carriage stayed on the bank.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Подавленное настроение духа привело его в 1655 г. в янсенистскую общину Пор-Рояля, где много разбитых сердец искало успокоения.Мысли П. представляют собой отрывки из большого задуманного им сочинения в защиту религии.Source text: booksite.ruРелигиозное настроение всё более и более захватывало жизнь Паскаля, так что в 1655 году он совершенно удалился от мира.… обдумывая и приготавливая то большое сочинение, в котором он хотел показать, во-первых, необходимость религии для разумной жизни людской, и, во-вторых, истинность той религии, которую он сам исповедывал.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own paragraph. The year and the community are Storozhenko's (intermediary): his «Подавленное настроение духа привело его в 1655 г. в янсенистскую общину Пор-Рояля» (a depressed state of mind brought him in 1655 to the Jansenist community of Port-Royal) becomes «Религиозное настроение ... так что в 1655 году он совершенно удалился от мира» (a religious mood ... so that in 1655 he withdrew from the world). The great work in two parts, the necessity of religion for a rational life and the truth of his own religion, is Tolstoy's reading of what Storozhenko calls «большого задуманного им сочинения в защиту религии»; it returns in W.21-W.22.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Ожесточенные враги их, иезуиты, достигли того, что собор французских епископов и сам папа осудили пять главных тезисов янсенистского учения; вследствие этого осуждения существовавшая при Пор-Рояле Мужская и Женская школа были закрыты; оставалось еще Сорбонне произнести свое осуждение — и тогда власти могли бы закрыть и сам Пор-Рояль.Source text: booksite.ruЯнсенистская община Пор-Рояля, в которой жил Паскаль, вызвала к себе враждебность могущественного ордена иезуитов, и происки иезуитов сделали то, что существовавшие при Пор-Рояле школы мужская и женская были закрыты, и самому монастырю Пор-Рояля угрожала опасность быть закрытым.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Storozhenko's sentence (intermediary), shortened and reworded: «существовавшая при Пор-Рояле Мужская и Женская школа были закрыты» survives as «существовавшие при Пор-Рояле школы мужская и женская были закрыты», and the threat to Port-Royal itself as «самому монастырю Пор-Рояля угрожала опасность быть закрытым». Left out: the condemnation of the five propositions of Jansenism by the French bishops and the pope, and the Sorbonne's verdict still awaited. The Jesuits "achieved" the condemnation in Storozhenko («достигли того»); in Tolstoy their «происки» (intrigues) closed the schools.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
… появились знаменитые "Письма к Провинциалу" ("Lettres Provinciales").Он разоблачил казуистику иезуитов, предал позору их гибкую и бесчестную мораль, оправдывавшую все средства, вплоть до убийства, для достижения цели.Удалившись навсегда в Пор-Рояльское уединение, он отбросил все суетные помышления о литературной известности, …Source text: booksite.ruЖивя среди янсенистов и разделяя их учение, Паскаль не мог оставаться равнодушным к положению своих единоверцев и, увлекшись их спором с иезуитами, написал в защиту янсенистов книгу, которую он назвал «Письмами провинциала». В сочинении этом Паскаль не столько оправдывал и защищал учение янсенистов, сколько осуждал врагов их — иезуитов, обличая безнравственность их учения. Книга имела большой успех, но слава эта уже не могла соблазнить Паскаля.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own short account of the Provincial Letters, from Storozhenko's longer one (intermediary): «Он разоблачил казуистику иезуитов, предал позору их гибкую и бесчестную мораль...» becomes «осуждал врагов их — иезуитов, обличая безнравственность их учения». Tolstoy adds that Pascal defended the Jansenists less than he condemned the Jesuits, and recasts Storozhenko's «он отбросил все суетные помышления о литературной известности» (he cast off all vain thoughts of literary fame) as «слава эта уже не могла соблазнить Паскаля» (this fame could no longer tempt him). He calls the book «Письмами провинциала» (Storozhenko: «Письма к Провинциалу»).
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
… n’ayant fait autre chose dans tout le reste de sa vie que de méditer la loi de Dieu jour et nuit.Source text: fr.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own sentence; Mme Périer says of her brother that he did nothing in the rest of his life but meditate on the law of God day and night (related).
From «Паскаль» · reworded by Tolstoy .
… car je suis merveilleusement persuadé que la pauvreté est un grand moyen pour faire son salut.… la maladie est l'état naturel des chrétiens, parce qu'on est par là , comme on devrait toujours être , dans la souffrance des maux, …Source text: archive.org… qui furent de renoncer à tout plaisir et à toutes superfluités …Il faisoit son lit lui-même, il alloit prendre son dîner à la cuisine et le portoit à sa chambre, …« Si j’avois le cœur aussi pauvre que l’esprit, je serois bien heureux ; car je suis merveilleusement persuadé que la pauvreté est un grand moyen pour faire son salut. »« Ne me plaignez point ; la maladie est l’état naturel des chrétiens, parce qu’on est par là comme on devroit toujours être, dans la souffrance des maux, dans la privation de tous les biens et de tous les plaisirs des sens, exempt de toutes les passions qui travaillent pendant tout le cours de la vie, sans ambition, sans avarice, dans l’attente continuelle de la mort.Source text: fr.wikisource.orgI love poverty because He loved it.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's retelling of Mme Périer's account of her brother's last years (original), joined from several places and with two of Pascal's sayings, one close and one not his. The sickness saying is close to the French but changed in the middle: "Ne me plaignez point; la maladie est l'état naturel des chrétiens, parce qu'on est par là comme on devroit toujours être, dans la souffrance des maux, dans la privation de tous les biens et de tous les plaisirs des sens, exempt de toutes les passions..." (do not pity me; sickness is the natural state of Christians, because in it one is as one ought always to be, in the suffering of ills, in the privation of all goods and all pleasures of the senses, free of all the passions...) becomes «Не жалейте, ... болезнь есть естественное состояние христианина, потому что в этом положении христианин бывает таким, каким должен быть всегда. Она приучает к лишению всяких благ и чувственных удовольствий, приучает удерживаться от страстей...» (it accustoms one to the privation..., accustoms one to keep from the passions): Pascal's state becomes a training, and "dans la souffrance des maux" is left out; "sans ambition, sans avarice, dans l'attente continuelle de la mort" is kept. The poverty saying, «В бедности и нищете ... не только нет зла, но в них наше благо. Христос был беден и нищ и не имел, где главу преклонить», was not found in Pascal's words: Mme Périer has him say that poverty is "un grand moyen pour faire son salut" (a great means of salvation), and his note "J'aime la pauvreté, parce qu'il l'a aimée" (I love poverty because He loved it; related), and «не имел, где главу преклонить» recalls Matthew 8:20 (Synodal: «а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову»). The rest retells the Vie freely: his two maxims, to renounce all pleasure and all superfluity, become «правила жизни», kept «ни по лени, ни по болезни»; he did without servants "autant qu'il pouvoit", where Tolstoy has «допуская ее только, когда он по болезни не мог двигаться» (only when illness kept him from moving); he made his own bed and fetched his dinner from the kitchen («сам убирал свои комнаты и приносил себе обед»); his patience "édifiait et surprenoit" those around him, where Tolstoy adds «с радостью и благодарностью». «Бедность он считал основанием добродетели» (he held poverty the foundation of virtue) is Tolstoy's. No public-domain English of Mme Périer's Life was saved.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Та роскошь, которой пытались окружить его любящие его родные, тяготила его. Он просил сестру перевести его в больницу для неизлечимых бедных, чтобы провести с ними последние дни своей жизни, но сестра не исполнила его желания, и он умер у себя.Source text: tolstoy.ru… dans la confusion que je souffre de me voir dans la grande abondance de toutes choses où je me vois.… il me pria donc de lui faire cette grâce de le faire porter aux Incurables, parce qu’il avoit grand désir de mourir en la compagnie des pauvres. Je lui dis que les médecins ne trouvoient pas à propos de le transporter en l’état où il étoit : ce qui le fâcha beaucoup ; …Source text: fr.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's telling of Mme Périer's account (related), changed in one point: she writes that he asked to be carried to the Incurables, "parce qu'il avoit grand désir de mourir en la compagnie des pauvres", and that she told him the doctors did not think it right to move him, and promised to do it if he had some relief; Tolstoy's «но сестра не исполнила его желания» (but his sister did not fulfill his wish) leaves the doctors out. The luxury that weighed on him is his own word in the Vie, "la confusion que je souffre de me voir dans la grande abondance de toutes choses"; «любящие его родные» (his loving family) who surround him with it are Tolstoy's.
From «Паскаль» · reworded by Tolstoy .
Ce qui fut comme ses dernières paroles …… le dix-neuvième d'août mil six cent soixante-deux, …Source text: archive.org… car environ minuit, il lui prit une convulsion si violente, que, quand elle fut passée, nous crûmes qu’il étoit mort, …Mais Dieu, qui vouloit récompenser un désir si fervent et si juste, suspendit comme par miracle cette convulsion, et lui rendit son jugement entier, comme dans sa parfaite santé ; …… comme M. le curé approcha pour lui donner la communion, il fit un effort, et il se leva seul à moitié pour le recevoir avec plus de respect ; …… lorsqu’il le bénit avec le saint ciboire, il dit : « Que Dieu ne m’abandonne jamais ! » Ce qui fut comme ses dernières paroles ; car, après avoir fait son action de grâces, un moment après ses convulsions le reprirent, qui ne le quittèrent plus, et qui ne lui laissèrent pas un instant de liberté d’esprit : …Source text: fr.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Pascal's last words, from Mme Périer's Life (original), with the scene changed. In her account a convulsion at midnight left him for dead; God restored his judgment "comme dans sa parfaite santé"; when the priest came with the sacrament he raised himself half up to receive it, answered the questions of faith, received the viaticum and extreme unction in tears, and, blessed with the ciborium, said "Que Dieu ne m'abandonne jamais!" (may God never abandon me!); the convulsions then returned and held him for twenty-four hours, until his death. Tolstoy reverses the order, «Последние часы он был без сознания. Только перед самым концом он приподнялся с постели» (his last hours he was unconscious; only just before the end he raised himself), leaves out the communion, the profession of faith, and the last sacraments, adds «с ясным и радостным выражением» (with a clear and joyful look), and turns the wish into a prayer addressed to God: «Не оставь меня, господи» (do not forsake me, Lord), without "jamais". No public-domain English of Mme Périer's Life was saved.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
… elles durèrent jusqu’à sa mort, qui fut vingt-quatre heures après, le dix-neuvième d’août 1662 à une heure du matin, âgé de trente-neuf ans deux mois.Source text: fr.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's sentence; the date is the last line of Mme Périer's Life (related), which adds the hour, one in the morning, and his age, thirty-nine years and two months.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Человеку для его блага нужны две веры: одно — верить, что есть объяснение смысла жизни, и другое — найти это наилучшее объяснение жизни.Source text: tolstoy.ruЧеловеку для его блага нужно две веры: одно — верить, что есть объяснение смысла жизни, есть истинное благо для человека, и другое — найти это наилучшее объяснение жизни и путь к этому истинному благу.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words: the opening of his conclusion. In the second manuscript (variant No. 2, tolstoy block) each faith had a second object: «есть истинное благо для человека» (there is a true good for man) and «путь к этому истинному благу» (the way to it); the printed text keeps only the explanation of life, with «есть» and «найти» stressed.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Паскаль сделал, как никто, первое дело. Судьба, бог не дали ему сделать второго.Source text: tolstoy.ruПаскаль сделал, как никто, это первое дело. Судьба, бог не дал ему сделать второго.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words, as in the second manuscript (variant No. 2, tolstoy block) but for «это» and the verb's number («не дал» there, «не дали» here).
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Как человек, умирающий от жажды, набрасывается на ту воду, которая есть перед ним, не разбирая ее качества, так Паскаль, не разбирая качества того католицизма, в котором он был воспитан, видел в нем истину и спасение людей. Довольно, что вода, довольно, что вера.Source text: tolstoy.ruКак человек, умиравший от жажды, набрасывается на воду, не разбирая ее качества. Довольно, что вода, довольно, что вера.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own simile, in his first manuscript (variant No. 1, tolstoy block), where it was said of Pascal and Gogol together: «и Паскаль и Гоголь берут ту, какая есть, покоряясь ей, не разбирая ее».
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Само собою разумеется, что никто не имеет права гадать о том, что могло бы быть, но нельзя себе представить гениального, правдивого перед самим собой Паскаля, верующего в католичество.Он взял из него напряженную работу самосовершенствования, борьбу с соблазнами, отвращение к богатству и твердую веру в милосердного бога, которому он отдавал, умирая, свою душу.Source text: tolstoy.ruДля него не могло быть середины, он должен бы был всё разрушить и снова восстановить, или не колеблясь верить тому, чему верил. Он избрал второе. И на его жизнь и смерть хватило старого дома.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words. The second manuscript (variant No. 2, tolstoy block) put the thought as a choice: Pascal had to destroy everything and rebuild, or believe without wavering what he believed; «Он избрал второе. И на его жизнь и смерть хватило старого дома» (he chose the second, and the old house lasted his life and death).
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
По смерти П. в его комнате в Пор-Рояле нашли несколько связок или свертков различных отрывков религиозно-философского содержания, писанных на лоскутках бумаги и сложенных как попало.Source text: booksite.ruОн умер, сделав только одну часть работы, — не доделав, даже не начав делать другую. Но от того, что не сделана эта вторая часть работы, не менее драгоценна первая: удивительная книга «Мыслей», собранная из разрозненных клочков бумаги, на которых больной, умирающий Паскаль записывал свои мысли.Source text: tolstoy.ruРазумеется, надо помнить, что Pensées не есть сочинение, а клочки бумаги, на которые он набрасывает проекты мысли.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words. The scraps of paper are in Storozhenko (intermediary): bundles of fragments «писанных на лоскутках бумаги и сложенных как попало» found in Pascal's room after his death. The fifth manuscript (variant No. 5, tolstoy block) said it plainly: «Pensées не есть сочинение, а клочки бумаги, на которые он набрасывает проекты мысли».
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Details
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Является пророческая книга, — толпа стоит в недоумении, пораженная силой пророческого слова, встревожена, хочет понять и уяснить, узнать, что делать.И вот приходит один из тех людей, которые, как говорил Паскаль, думают, что знают, и поэтому мутят мир; …Source text: tolstoy.ruТо же было и со всеми тупоумными литературными критиками, судившими недоступного им по той высоте, на которой он находился, Паскаля.Source text: tolstoy.ru… ont quelque teinture de cette science suffisante, et font les entendus ; ceux-là troublent le monde, et jugent mal de tout.Source text: fr.wikisource.orgThose between the two, who have departed from natural ignorance and not been able to reach the other, have some smattering of this vain knowledge, and pretend to be wise. These trouble the world, and are bad judges of everything.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words. «Один из тех людей, которые, как говорил Паскаль, думают, что знают, и поэтому мутят мир» (one of those who, as Pascal said, think they know and so trouble the world) refers to Pascal's thought 327 on the half-learned, who "font les entendus; ceux-là troublent le monde" (related; the French Tolstoy gives in W.30). The critics' speech is Tolstoy's; in the third manuscript (variant No. 3, tolstoy block) he named Belinsky judging Gogol and «тупоумными литературными критиками» judging Pascal, and the parenthesis «(то же самое было с Гоголем)» remains of it.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
И толпа рада: то она не понимала, ей надо было усилие, чтобы подняться до той высоты, на которую ее хотел поднять Паскаль, а тут всё совершенно просто. Паскаль открыл закон, по которому делают насосы. Насосы очень полезны, и это очень хорошо; а всё то, что он там говорит о боге, бессмертии, всё это пустяки, потому что он верил в троицу, Библию. Нам не нужно усилия, чтобы подниматься до него; напротив, мы с высоты своей нормальности можем покровительственно и снисходительно признавать его заслуги, несмотря на его ненормальность.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Паскаль показывает людям, что люди без религии — или животные, или сумасшедшие, тыкает их носом в их безобразие и безумие, показывает им, что никакая наука не может заменить религию.Им нельзя не признать силы мысли и слова этого человека, и они причисляют его к классикам, но содержание его книги ненужно им.Source text: tolstoy.ruПаскаль показал людям, что люди без религии или животные, или сумасшедшие, — ткнул их носом в их безобразие и безумие, и что никакая наука не может заменить религию.Им понравилась литературная сторона этих доводов, они причислили его к классикам, но содержание их не нужно им, жалким тупым людям, которые не в силах понять душевное состояние Паскаля, — высшее душевное состояние, до которого может достигнуть человек.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words, drafted in the third manuscript (variant No. 3, tolstoy block), where the critics are «жалким тупым людям» (pitiful dull people) whom the literary side of Pascal's arguments pleased; the printed text has «Им нельзя не признать силы мысли и слова этого человека».
From «Паскаль» · reworded by Tolstoy .
Ceux qui sont sortis de l'ignorance naturelle , et n'ont pu arriver à l'autre, ont quelque teinture de cette science suffisante, et font les entendus. Ceux-là troublent le monde, et jugent plus mal de tout que les autres.Source text: archive.orgCeux d’entre deux, qui sont sortis de l’ignorance naturelle, et n’ont pu arriver à l’autre, ont quelque teinture de cette science suffisante, et font les entendus ; ceux-là troublent le monde, et jugent mal de tout.Source text: fr.wikisource.orgThose between the two, who have departed from natural ignorance and not been able to reach the other, have some smattering of this vain knowledge, and pretend to be wise. These trouble the world, and are bad judges of everything.Source text: gutenberg.orgНо есть люди верхогляды, которые кое-чему поучились, нахватались верхушек разных наук и зазнались. Они ушли от природного неведения, но не успели дойти до истинной мудрости тех ученых, которые поняли несовершенство и ничтожество всех человеческих знаний. Эти-то люди, считающие себя умниками, и мутят мир.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
The French words Tolstoy gives as Pascal's are not Pascal's. Pascal writes of the half-learned that they "font les entendus; ceux-là troublent le monde" (they play the knowing ones; these trouble the world), in Brunschvicg's text (original) and in the Didot text Tolstoy read (intermediary, "Ceux-là troublent le monde, et jugent plus mal de tout que les autres"). Tolstoy's "qui croyent savoir" (who think they know; "croyent" is the old spelling of "croient") stands for "font les entendus", and "bouleversent le monde" (turn the world upside down) for "troublent le monde". Both are closer to his own Russian of the thought in Thoughts of Wise Men (1903; tolstoy block), «Эти-то люди, считающие себя умниками, и мутят мир», than to Pascal. The rest of the sentence, on these arguments "dressed in every modern ornament" as the worst harm to the true progress of mankind, is Tolstoy's.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Но свет и во тьме светит, и есть люди, которые, не разделяя веры Паскаля в католичество, но понимая то, что он, несмотря на свой великий ум, мог верить в католичество (предпочитая верить в него, чем ни во что не верить), понимают и всё значение его удивительной книги, неотразимо доказывающей людям необходимость веры, невозможность человеческой жизни без веры, т. е. без определенного, твердого отношения человека к миру и Началу его.Source text: tolstoy.ruНо свет и во тьме светит, и есть люди, которые, не разделяя веры Паскаля в католичество, но понимая, что он, будучи великим мыслителем, мог верить в него, понимают и поймут всю великую силу его доводов, …Source text: tolstoy.ruИ свет во тьме светит, и тьма не объяла его.Source text: ru.wikisource.orgAnd the light shineth in darkness; and the darkness comprehended it not.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words, opening with John 1:5 (related; Synodal «И свет во тьме светит», Tolstoy «Но свет и во тьме светит»). In the fifth manuscript (variant No. 6, tolstoy block) the arguments that such readers understand destroy, «если не староцерковное католичество, то то новоцерковное научное суеверие» (if not old-church Catholicism, then the new-church superstition of science); the printed text speaks of the book that proves «невозможность человеческой жизни без веры».
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
И поняв это, люди не могут не найти и тех, соответствующих степени их нравственного и умственного развития, ответов веры на вопросы, поставленные Паскалем.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words.
Tolstoy’s own words; compare «Паскаль» .
Но и первое дело, особенно в наше время, так важно и велико, что нельзя достаточно высоко ценить дело этого удивительного человека, одного из истинных благодетелей человечества.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Паскаль» (1905), written for the Circle of Reading.
Tolstoy's own words, repeating the close of W.5. The second manuscript ended (variant No. 2, tolstoy block): the first task alone is so great «что нельзя достаточно высоко ценить дело этого удивительного человека, одного из истинных благодетелей человечества».
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/july/7/weekly