27Decemberдекабря · 27-е декабря
Всё, что мы видим и знаем, мы видим и знаем не таким, каким оно есть в действительности, а каким оно представляется нашей познавательной способности.
All that we see and know, we see and know not as it is in reality, but as it presents itself to our faculty of knowledge.
1. Небо и земля велики, но они имеют цвет, образ и величину. В человеке же есть нечто, не имеющее ни цвета, ни образа, ни числа, ни величины, — и это нечто разумно.
Если бы мир сам по себе был неодушевлен, то он был бы одушевлен разумом только человека. Но мир бесконечен, разум же человека ограничен, и потому разум человека не может быть разумом всего мира.
Из этого видно, что мир должен быть одушевлен разумом, и разум этот должен быть бесконечен.
1. Heaven and earth are great, but they have color, form and size. In man, though, there is something that has neither color, nor form, nor number, nor size — and this something is endowed with reason.
If the world in itself were inanimate, it would be animated only by the reason of man. But the world is infinite, while the reason of man is limited, and so the reason of man cannot be the reason of the whole world.
From this it is plain that the world must be animated by reason, and that this reason must be infinite.
Source not found yet .
Not found yet.
Not in the Four Books. The Jubilee vol. 40 commentary on «Мысли мудрых людей» (1903) prints Tolstoy's letter of 18 August 1903 sending this thought to Bulanzhe, signed 'Конфуций (Tchi-pen-ti-Kang)', with the words 'Нашел эту мысль у Софьи Андреевны в книжечке по-французски'; it was printed for 29 November. The French booklet and the Chinese text behind 'Tchi-pen-ti-Kang' were not identified; the argument (the world must have an infinite reason, since man's is finite) reads more like a Neo-Confucian or a European paraphrase than Confucius. Attribution doubtful.
Searched: Pauthier, Les quatre livres (Gutenberg 44958) for couleur/figure/nombre/grandeur; Legge's Analects and Mean; web for the Russian wording and for 'Tchi-pen-ti-kang'; Jubilee vol. 40 commentary.
2. Когда говорят о небе, как о месте, где находятся блаженные, то обыкновенно представляют себе его где-то высоко над собою в необъятных мировых пространствах. Но при этом забывают о том, что наша земля, рассматриваемая из тех мировых пространств, так же представляется одною из небесных звезд, и что жители тех миров с таким же правом могли бы показать на землю и сказать: «Видите вон ту звезду — место вечного блаженства, небесный приют, приготовленный для нас, куда мы когда-нибудь попадем». Дело в том, что по странной ошибке нашего ума полет нашей веры всегда соединен с понятием о восхождении вверх, причем не думают о том, что как бы высоко мы ни поднялись, нам все-таки придется опять спуститься вниз, чтобы стать твердой ногой в каком-нибудь другом мире.
2. When people speak of heaven as the place where the blessed dwell, they usually picture it somewhere high above them in the boundless spaces of the universe. But they forget that our earth, seen from those spaces, likewise appears as one of the stars of heaven, and that the inhabitants of those worlds could with equal right point to the earth and say: “See that star over there — the place of eternal bliss, the heavenly refuge prepared for us, where we shall one day go.” The fact is that, by a strange error of our mind, the flight of our faith is always bound up with the idea of rising upward, and no one stops to think that however high we may rise, we shall still have to come down again to set foot firmly on some other world.
Kant.
From Träume eines Geistersehers, erläutert durch Träume der Metaphysik · close to the original .
Original · GermanWenn man von dem Himmel als dem Sitze der Seligen redet, so setzt die gemeine Vorstellung ihn gern über sich, hoch in dem unermeßlichen Welträume. Man bedenkt aber nicht, daß unsere Erde, aus diesen Gegenden angesehen, auch als einer von den Sternen des Himmels erscheine, und daß die Bewohner anderer Welten mit eben so gutem Grunde nach uns hinzeigen könnten, und sagen : sehet da den Wohnplatz ewiger Freuden und einen himmlischen Aufenthalt, welcher zubereitet ist, uns dereinst zu empfangen.
Ein wunderlicher Wahn nämlich macht, daß der hohe Flug, den die Hoffnung nimmt, immer mit dem Begriffe des Steigens verbunden ist, ohne zu bedenken, daß, so hoch man auch gestiegen ist, man doch wieder sinken müsse, um allenfalls in einer andern Welt festen Fuß zu fassen.
Source text: archive.orgIn English · E. F. Goerwitz, 1900If one speaks of heaven as the seat of the happy, common conception likes to place it above, high up in the immeasurable universe. But one does not consider that our earth, viewed from those regions, must also appear as one of the stars of heaven, …
… without considering that however high we may have risen, we have to descend again to land eventually in another world.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Träume eines Geistersehers, erläutert durch Träume der Metaphysik (1766), Part I, ch. 2, footnote, as excerpted in Raoul Richter, Kant-Aussprüche (1901), Kant-Aussprüche no. 36 (the number is lost in the scan; Richter's register: Träume e. G., Hartenstein II, 340 Anm.).
Sentence for sentence up to "to gain a firm foothold in another world"; Tolstoy stops before Kant's conclusion that heaven would properly be the world of spirits, to be sought neither above nor below. One change of sense: Kant's "the high flight that hope takes" becomes "the flight of our faith".
3. Вместо того, чтобы говорить, что мир отражается в нас, скорее следовало бы сказать, что наш разум отражается в мире. Мы не можем иначе: мы должны признавать в мире порядок и мудрое управление — это вытекает из устройства наших мыслительных способностей. Но из этого совсем не следует еще, что нечто, необходимое для нашего мышления, таково и в действительности, так как о действительном устройстве внешнего мира мы не имеем никакого понятия.
3. Instead of saying that the world is reflected in us, we ought rather to say that our reason is reflected in the world. We cannot do otherwise: we must recognize order and wise government in the world — this follows from the constitution of our powers of thought. But it does not in the least follow from this that something necessary to our thinking is so in reality as well, for of the real constitution of the outer world we have no conception whatever.
From Vermischte Schriften, vol. II · shortened by Tolstoy .
Original · GermanAnſtatt daß ſich die Welt in uns ſpie⸗ gelt, ſollten wir vielmehr ſagen, uuſere Vernunft ſpiegele ſich in der Welt.
… dieß folgt aus der Einrichtung Un⸗ ſerer Denkkraft. Es iſt aber noch keine Folge, daß etwas, was wir nothwendig denken muͤſſen, auch wirklich ſo iſt, denn wir haben von der wahren Beſchaffeuheit der Außenwelt gar keinen Begriff; …
… alſo daraus allein laͤßt ſich kein Gott erweiſen.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Vermischte Schriften, vol. II (Göttingen 1801), Bemerkungen vermischten Inhalts, 1: Philosophische Bemerkungen, Vermischte Schriften II, pp. 41-42.
Faithful up to "of the true constitution of the outer world we have no concept at all"; Tolstoy then drops Lichtenberg's conclusion, "so from this alone no God can be proved" (third excerpt), which was the point of the remark: the order and wise government we see in the world are no proof of God.
4. Взгляните на эту разодетую тень, хилую, одержимую желаниями, нет в ней силы, не может она защищаться, истощено это тело, хилое и немощное, будто готово оно рассыпаться на куски, жизнь в нем уже переходит в смерть... Голый череп похож на тыкву, сорванную осенью... Можно ли радоваться, можно ли еще веселиться?
Эта крепость была сделана для костей, покрыта мясом и напитана соком крови, и вот — обитает в ней старость и смерть, гордость и высокомерие... Разрушаются драгоценные колесницы царей, старость близит к разрушению тело; только учение добрых не стареет, не рушится.
4. Look at this finely dressed shadow, sickly, possessed by desires: there is no strength in it, it cannot defend itself; this body is wasted, sickly and infirm, as though ready to fall to pieces; the life in it is already passing into death... The bare skull is like a gourd plucked in autumn... Can one rejoice, can one still make merry?
This fortress was made for bones, covered with flesh and steeped in the sap of blood, and see — in it dwell old age and death, pride and arrogance... The costly chariots of kings decay, old age brings the body near to decay; only the teaching of the good does not grow old, does not crumble.
From Dhammapada · shortened by Tolstoy .
Original · PaliPassa cittakataṁ bimbaṁ, …
… arukāyaṁ samussitaṁ; …
Āturaṁ bahusaṅkappaṁ, …
Parijiṇṇamidaṁ rūpaṁ, …
… roganīḷaṁ pabhaṅguraṁ; …
… alābūneva sārade; …
… tāni disvāna kā rati.
Aṭṭhīnaṁ nagaraṁ kataṁ, …
… māno makkho ca ohito.
Jīranti ve rājarathā sucittā, …
Satañca dhammo na jaraṁ upeti, …
Source text: raw.githubusercontent.comIn English · F. Max Müller, 1881Look at this dressed-up lump, covered with wounds, joined together, sickly, full of many thoughts, which has no strength, no hold!
This body is wasted, full of sickness, and frail; this heap of corruption breaks to pieces, life indeed ends in death.
Those white bones, like gourds thrown away in the autumn, what pleasure is there in looking at them?
After a stronghold has been made of the bones, it is covered with flesh and blood, and there dwell in it old age and death, pride and deceit.
The brilliant chariots of kings are destroyed, the body also approaches destruction, but the virtue of good people never approaches destruction,--thus do the good say to the good.
Source text: gutenberg.orgTolstoy’s own version · «Мысли мудрых людей на каждый день»Взгляни на эту разодетую тень, хилую, одержимую желаниями: нет в ней силы, не может она защищаться, истощено это тело, хилое и немощное, будто готово оно рассыпаться на куски, жизнь в нем уже переходит в смерть...
Разрушаются драгоценные колесницы царей, старость близит к разрушению тело; только учение добрых не стареет, не рушится, — пусть благородные возвещают благородным.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Dhammapada (Jarāvagga, ch. 11), vv. 147-151.
Five consecutive verses of the chapter on old age, in order, with gaps marked by Tolstoy's dots. The 'dressed-up lump (image)' is a 'dressed-up shadow'; 'covered with wounds, joined together' is dropped; 'full of many thoughts' is 'possessed by desires'; the white (Pali: dove-grey) bones become a single bare skull; 'what pleasure is there?' (v. 149) becomes 'can one rejoice, can one still make merry?', echoing v. 146; 'the virtue (dhamma) of the good' is 'the teaching of the good'. The 1903 version ended with v. 151's last line ('thus do the good say to the good'), which the Circle drops. Wording from Gerasimov's Russian (1898) via the 1903 anthology, not checked.
Translation note. As printed: «сделана для костей», “made for bones”; «из костей», “of bones”, would be the expected reading.
5. Стоит человеку взглянуть на себя, как на телесное только существо, и он становится неразгадываемой загадкой, нераспутываемым противоречием.
5. We have only to look on ourselves as merely bodily beings, and we become a riddle that cannot be solved, a contradiction that cannot be untangled.
Для того, чтобы понимать истинное значение вещей, необходимо сводить всё видимое к невидимому, всё телесное к духовному.
To understand the true meaning of things, we must reduce everything visible to the invisible, everything bodily to the spiritual.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/december/27