Anatole FranceАнатоль Франс
2 passages and 1 weekly readingотрывков: 2, недельных чтений: 1
Each date opens its day beside the list, with these passages marked.Каждая дата открывает свой день рядом со списком, где отрывки этого автора отмечены.
The week’s reading after Недельное чтение после April 1414 апреля
8. Сила и благодать религии в том, что она объясняет человеку смысл его существования и его конечное назначение. Когда же (как мы все сделали это в наш век науки и умственной свободы) мы откинули все основы нравственности, вытекающей из религии, нет уже никакого средства узнать, зачем мы явились в этот мир и что нам в нем делать.
Тайна судьбы обнимает нас со всех сторон своими могущественными вопросами, и, действительно, надо совсем не думать, чтобы не чувствовать мучительную, ужасающую бессмысленность жизни. Телесные страдания, нравственное зло, боли души, счастие злых, унижение праведного, — всё это можно было бы перенести, если бы можно было понять внутренний порядок устройства мира, если бы можно было предполагать в этом провидение. Верующий радуется на свои раны, он терпеливо переносит несправедливости и насилия своих врагов; грех, даже преступления не лишают его надежды. Но для человека, в котором погашена всякая вера, зло и страдания теряют смысл, и жизнь представляется только как отвратительная шутка.
8. The strength and grace of religion lie in its explaining to man the meaning of his existence and his ultimate calling. But when (as we have all done in our age of science and intellectual freedom) we have cast off all the foundations of the morality that flows from religion, there is no longer any means of knowing why we have come into this world and what we are to do in it.
The mystery of fate enfolds us on every side with its mighty questions, and indeed one must not think at all if one is not to feel the tormenting, terrifying senselessness of life. Bodily sufferings, moral evil, the pains of the soul, the happiness of the wicked, the humiliation of the righteous — all this could be borne if one could understand the inner order of the world’s design, if one could suppose a Providence in it. The believer rejoices in his wounds; he patiently bears the injustices and violence of his enemies; sin, even crimes, do not deprive him of hope. But for a man in whom all faith has been extinguished, evil and suffering lose their meaning, and life appears only as a loathsome joke.
From Le Jardin d'Épicure · shortened by Tolstoy (more).
Original · FrenchC'est la force et la bonté des religions d'enseigner à l'homme sa raison d'être et ses fins dernières. Quand on a repoussé les dogmes de la théologie morale, comme nous l'avons fait presque tous en cet âge de science et de liberté intellectuelle, il ne reste plus aucun moyen de savoir pourquoi on est sur ce monde et ce qu'on y est venu faire.
Le mystère de la destinée nous enveloppe tout entiers dans ses puissants arcanes, et il faut vraiment ne penser à rien pour ne pas ressentir cruellement la tragique absurdité de vivre.
Le mal physique et le mal moral, les misères de l'âme et des sens, le bonheur des méchants, l'humiliation du juste, tout cela serait encore supportable si l'on en concevait l'ordre et l'économie et si l'on y devinait une providence.
Mais, dans un monde où toute illumination de la foi est éteinte, le mal et la douleur perdent jusqu'à leur signification et n'apparaissent plus que comme des plaisanteries odieuses et des farces sinistres.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Alfred Allinson, 1908… almost all of us have done in this age of science and intellectual freedom, have no means left of knowing why they are in the world and what they are come there to do.
Physical evil, moral evil, the miseries of the soul and the senses, the prosperity of the wicked, the humiliation of the just man, all this would still be endurable, if we could grasp the system and economy of it all, if we could divine a providence directing the chaos.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Le Jardin d'Épicure (1894), The fragment beginning «C'est la force et la bonté des religions» (Paris, Calmann-Lévy, 1895); Allinson's translation (1908), pp. 58–59.
The whole fragment but one sentence, translated closely: Tolstoy leaves out 'C'est là, c'est dans l'absolue ignorance de notre raison d'être qu'est la racine de notre tristesse et de nos dégoûts'. 'Les dogmes de la théologie morale' becomes «все основы нравственности, вытекающей из религии» ('all the foundations of the morality that flows from religion'), 'ses ulcères' becomes «свои раны», and 'des plaisanteries odieuses et des farces sinistres' becomes one «отвратительная шутка».
1. Безумие современных войн оправдывается династическим интересом, национальностью, европейским равновесием, честью. Оправдание войн честью самое странное, потому что нет ни одного народа, который не осквернил бы себя во имя чести всеми преступлениями и постыдными поступками. Нет ни одного, который во имя чести не испытал бы всевозможных унижений. Если же и существует честь в народах, то какой же странный способ поддерживать ее войной, т. е. всеми теми преступлениями, которыми бесчестит себя частный человек: поджигательством, грабежами, убийством.
1. The madness of modern wars is justified by dynastic interest, by nationality, by the European balance of power, by honor. The justification of wars by honor is the strangest of all, because there is not a single nation that has not defiled itself, in the name of honor, with every crime and shameful deed. There is not one that has not, in the name of honor, undergone every kind of humiliation. And if there is such a thing as honor among nations, what a strange way to uphold it by war, that is, by all the crimes by which a private man dishonors himself: arson, robbery, murder.
From L'Orme du mail · reworded by Tolstoy (more).
What changedAdds “in the name of honor” twice, so the nations’ crimes and humiliations become honor’s doing; “This last pretext is perhaps the most extravagant of all” becomes “The justification of wars by honor is the strangest of all,” and “rape” drops out of the crimes.
What Tolstoy read · Jean Grave, Guerre-MilitarismeSi toutefois il subsiste encore un honneur dans les peuples, c'est un étrange moyen de le soutenir que de faire la guerre, c'est-à dire de commettre tous les crimes par lesquels un particulier se déshonore : incendie, rapines, viol, meurtre.
Source text: archive.orgOriginal · FrenchLa déraison des guerres modernes se nomme intérêt dynastique, nationalités, équilibre européen, honneur.
Ce dernier motif est peut-être de tous le plus extravagant, car il n’est pas un peuple au monde qui ne soit souillé de tous les crimes et couvert de toutes les hontes.
Il n’en est pas un qui n’ait subi toutes les humiliations que la fortune puisse infliger à une misérable troupe d’hommes.
Si toutefois il subsiste encore un honneur dans les peuples, c’est un étrange moyen de le soutenir que de faire la guerre, c’est-à-dire de commettre tous les crimes par lesquels un particulier se déshonore : incendie, rapines, viol, meurtre.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · M. P. Willcocks, 1910The unreasonableness of modern wars disguises itself under dynastic interest, nationality, balance of power, honour.
This last pretext is perhaps the most extravagant of all, for there is not a nation in the world that is not sullied with every crime and loaded with every shame.
There is not one of them which has not endured all the humiliations that fortune could inflict on a miserable band of men.
If there yet remains any honour among the nations, it is a strange means of upholding it to make war—that is to say, to commit all the crimes by which an individual dishonours himself: arson, robbery, rape, murder.
Source text: gutenberg.orgTolstoy’s own version · «Одумайтесь!»Безумие современных войн оправдывается династическим интересом, национальностью, европейским равновесием, честью. Этот последний мотив самый дикий, потому что нет ни одного народа, который не осквернил бы себя всеми преступлениями и постыдными поступками, нет ни одного, который не испытал бы всевозможных унижений.
Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. L'Orme du mail (1897), Chapter XV, M. Bergeret speaking (Calmann-Lévy, 1899, pp. 282–283); Willcocks's translation, chapter XV.
Four sentences of M. Bergeret's speech, in order. The Circle takes Tolstoy's own epigraph in «Одумайтесь!» (1904), which came from Grave's anti-war anthology (December found the other war sayings there), and changes it further. France's nations are 'souillé de tous les crimes' (sullied with every crime) and have suffered 'toutes les humiliations'; the Circle twice adds «во имя чести» (in the name of honour): no nation «не осквернил бы себя во имя чести всеми преступлениями», none «который во имя чести не испытал бы всевозможных унижений», so the crimes and humiliations become honour's doing. 'Ce dernier motif est peut-être de tous le plus extravagant' (this last motive is perhaps the most extravagant) becomes «Оправдание войн честью самое странное» («Одумайтесь!»: «Этот последний мотив самый дикий»); France's 'déraison' (unreason) is «Безумие» (madness), and 'se nomme' (is called) is «оправдывается» (is justified by). The list of crimes 'incendie, rapines, viol, meurtre' loses 'viol' (rape), already in «Одумайтесь!». The Circle's «частный человек» matches France's 'un particulier'; «Одумайтесь!» has «честный человек». The words are a character's, M. Bergeret's, in a novel.