The week’s reading, after April 14Недельное чтение после 14 апреля

The Street VendorУличный торговец

Уличный торговец

Anatole France’s story “Crainquebille” (1901), as France reprinted it in 1902, in V. M. Velichkina’s Russian (1903), with seventeen passages left out, which the Jubilee edition gives as Tolstoy’s cuts; we have not found her translation as first printed.

Жером Кренкебиль, торговец овощами, возил по городу свою тележку и покрикивал: «Капусты, моркови, репы!» А когда у него бывал порей, он кричал: «Свежая спаржа!» — так как порей — спаржа бедняков. Однажды, 20 октября, в час пополудни, когда он спускался по улице Монмартр, из лавки вышла мадам Баяр, жена сапожника, и подошла к тележке с овощами. Презрительно подняв пучок порея, она сказала:

Jérôme Crainquebille, a vegetable seller, wheeled his cart about the city, calling out, “Cabbages, carrots, turnips!” And when he had leeks, he would cry, “Fresh asparagus!” — for leeks are the asparagus of the poor. One day, on October 20, at one in the afternoon, as he was going down the Rue Montmartre, Madame Bayard, the shoemaker’s wife, came out of her shop and stepped up to the vegetable cart. Lifting a bunch of leeks with disdain, she said:

— Не очень-то хорош ваш порей. Почем пучок?

“Your leeks aren’t much good. How much a bunch?”

— Пятнадцать су, хозяйка. Лучше не найдете.

“Fifteen sous, missus. You won’t find better.”

— Пятнадцать су за такой плохой порей?

“Fifteen sous for leeks as poor as these?”

И она с отвращением бросила пучок обратно в тележку.

And she tossed the bunch back into the cart in disgust.

В это время подошел полицейский, номер 64, и сказал Кренкебилю:

Just then a policeman, number 64, came up and said to Crainquebille:

— Проезжайте!

“Move along!”

Кренкебиль уже целых пятьдесят лет ездил с утра до вечера. Приказание полицейского показалось ему законным и вполне в порядке вещей. Готовый его исполнить, он попросил хозяйку взять поскорее, что ей было по вкусу.

For a full fifty years Crainquebille had been moving along from morning till night. The policeman’s order seemed to him lawful and entirely in the order of things. Ready to obey it, he asked the woman to be quick and take whatever she fancied.

— Мне нужно еще сначала выбрать товар, — сердито заметила сапожница.

“I have to pick out the goods first,” the shoemaker’s wife said crossly.

И она снова принялась перетрогивать все пучки порея, выбрала себе тот, который показался ей лучше других, и крепко прижала его к груди.

And once more she set about fingering every bunch of leeks, chose the one that looked best to her, and pressed it tightly to her bosom.

— Я дам вам четырнадцать су. Этого вполне достаточно. Я сейчас принесу вам их из лавки, у меня нет с собой.

“I’ll give you fourteen sous. That’s quite enough. I’ll bring it out to you from the shop in a minute; I don’t have it on me.”

И, захватив свой порей, она вернулась в лавку, куда только что вошла покупательница с ребенком на руках.

And, taking her leeks with her, she went back into the shop, where a customer with a child in her arms had just come in.

В эту минуту полицейский, номер 64, во второй раз сказал Кренкебилю:

At that moment policeman number 64 said to Crainquebille for the second time:

— Проезжайте!

“Move along!”

— Я дожидаюсь денег, — ответил Кренкебиль.

“I’m waiting for my money,” answered Crainquebille.

— Я вам не говорю, чтобы вы не дожидались денег; я приказываю вам только проезжать, — строго сказал полицейский.

“I’m not telling you not to wait for your money; I’m only ordering you to move along,” the policeman said sternly.

Между тем сапожница примеряла в своей лавке голубые башмачки полуторагодовалому ребенку. Покупательница сильно торопилась, и зеленые головки порея спокойно лежали на конторке.

Meanwhile, in her shop, the shoemaker’s wife was trying little blue shoes on a child a year and a half old. The customer was in a great hurry, and the green heads of the leeks lay peacefully on the counter.

Кренкебиль, в течение целых пятидесяти лет возивший по улицам города свою тележку, умел повиноваться представителям власти. Но на этот раз он попал в исключительное положение между правом и обязанностью. Он мало смыслил в законах и не понял того, что пользование личным правом не освобождало его от исполнения общественных обязанностей. Он слишком сосредоточил свое внимание на своем праве получить четырнадцать су и недостаточно серьезно отнесся к своей обязанности возить тележку и проезжать вперед, всё вперед. Он не двигался.

Crainquebille, who for a full fifty years had been pushing his cart through the streets of the city, knew how to obey the representatives of authority. But this time he found himself in an exceptional position, between a right and a duty. He understood little of the law, and he did not grasp that the exercise of a personal right did not release him from the performance of his social duties. He fixed his attention too closely on his right to receive fourteen sous, and he did not take seriously enough his duty to push his cart and move on ahead, ever ahead. He did not move.

В третий раз полицейский, номер 64, спокойно и без всякого раздражения отдал ему приказание проезжать:

For the third time policeman number 64, calmly and without the least irritation, ordered him to move along:

— Разве вы не слышите, что я приказываю вам проезжать?

“Don’t you hear me ordering you to move along?”

У Кренкебиля была слишком важная в его глазах причина оставаться на месте. И он снова просто и безыскусственно изложил ее:

Crainquebille had a reason for staying where he was that in his eyes was all too weighty. And once again he set it out, simply and artlessly:

— Господи, боже мой! Да ведь я же говорю вам, что дожидаюсь денег.

“Lord, my God! I’m telling you, I’m waiting for my money.”

Полицейский ответил ему на это:

To this the policeman replied:

— Может быть, вы желаете, чтобы я привлек вас к ответственности за неисполнение полицейских правил? Если вы этого желаете, то вам стоит только заявить.

“Perhaps you would like me to charge you with failing to observe police regulations? If that is what you wish, you have only to say so.”

На эти слова Кренкебиль только медленно пожал плечами, уныло взглянул на полицейского и поднял свой взор к небу. И взор этот говорил:

At these words Crainquebille only slowly shrugged his shoulders, gave the policeman a doleful look, and raised his eyes to heaven. And that look said:

«Бог видит, какой я противник законам!..»

“God sees what an enemy of the laws I am!…”

Может быть, потому, что он не понял выражения этого взора или не нашел в нем достаточного оправдания неповиновению, полицейский снова резким и суровым тоном спросил торговца, понял ли тот его.

Perhaps because he did not understand what that look meant, or found in it no sufficient excuse for disobedience, the policeman again asked the vendor, in a sharp, stern tone, whether he had understood him.

Как раз в эту минуту в улице Монмартр было необыкновенное скопление повозок. Извозчики, дрожки, мебельные фуры, омнибусы и тележки, прижатые одна к другой, казалось, были неразрывно связаны между собой. Отовсюду раздавались крики и проклятия.

Just at that moment there was an extraordinary crush of vehicles in the Rue Montmartre. Cabs, carriages, furniture vans, omnibuses, and carts, wedged one against another, seemed bound inseparably together. Shouts and curses rang out on every side.

Кучера лениво обменивались издалека крепкими ругательствами с сидельцами из лавок, а кондуктора омнибусов, считая Кренкебиля причиной замешательства, называли его «гадким пореем».

The coachmen lazily traded strong oaths from a distance with the shop clerks, and the omnibus conductors, taking Crainquebille for the cause of the tangle, called him a “nasty leek.”

Между тем на тротуаре собрались любопытные и прислушивались к спору. И полицейский, видя, что за ним наблюдают, думал теперь только о том, чтобы показать свою власть.

Meanwhile curious onlookers had gathered on the sidewalk and were listening to the dispute. And the policeman, seeing that he was being watched, now thought only of showing his authority.

— Хорошо, — сказал он и вынул из кармана грязную записную книжечку и очень короткий карандаш.

“Very well,” he said, and took out of his pocket a grubby little notebook and a very short pencil.

Кренкебель упорствовал, повинуясь какой-то внутренней силе. Впрочем, ему и невозможно было теперь двинуться ни взад, ни вперед. Колесо его тележки, к несчастию, зацепилось за колесо повозки молочника.

Crainquebille persisted, obeying some inner force. Besides, it was now impossible for him to move either backward or forward. The wheel of his cart had, as ill luck would have it, caught on the wheel of a milkman’s wagon.

И, в отчаянии теребя свои волосы, он воскликнул:

And, tugging at his hair in despair, he cried:

— Да ведь я же говорю вам, что жду денег! Что это еще за несчастие! Вот беда, так беда! Господи, боже ты мой!

“But I’m telling you I’m waiting for my money! What bad luck is this now! Here’s trouble, and no mistake! Oh Lord, my God!”

Полицейский, номер 64, счел себя оскорбленным этими словами, выражающими, впрочем, больше отчаяние, чем протест. И так как всякое оскорбление облекалось для него в традиционную, правильную, освященную обычаем и, можно даже сказать, почти обрядовую форму выражения: «Смерть коровам!»* — то в этой именно форме он воспринял и реализовал в своем мозгу слова преступника.

* «Коровами» на воровском жаргоне Парижа зовут полицейских. Это выражение считается для них очень оскорбительным. Прим. пер.

Policeman number 64 considered himself insulted by these words, which, however, expressed despair more than protest. And since for him every insult was clothed in the traditional, regular, custom-hallowed and, one may even say, almost ritual form of expression “Death to the cows!”* — it was in just this form that he received the criminal’s words and realized them in his brain.

* In the thieves’ cant of Paris, policemen are called “cows.” The expression is considered very insulting to them. Russian translator’s note.

— А! Вы сказали: «Смерть коровам!» Хорошо, следуйте за мной.

“Ah! You said, ‘Death to the cows!’ Very well. Follow me.”

Торговец с крайним недоумением и отчаянием взглянул своими широко раскрытыми глазами на полицейского, номер 64, и, скрестив руки на своей синей блузе, воскликнул:

The vendor, in utter bewilderment and despair, stared at policeman number 64 with wide-open eyes and, crossing his arms over his blue smock, cried:

— Я сказал: «Смерть коровам?» Я?.. О!..

“I said, ‘Death to the cows?’ Me?… Oh!…”

Арест этот был встречен смехом лавочных сидельцев и уличных мальчишек. Он отвечал страсти всякой человеческой толпы к низким и жестоким зрелищам. Но в это время сквозь толпу зевак пробился старик, одетый во всё черное и в высокой шляпе. Он подошел к полицейскому и сказал ему тихим, кротким, но очень твердым голосом:

The arrest was greeted with laughter by the shop clerks and the street boys. It answered the passion of every human crowd for low and cruel spectacles. But at that moment an old man dressed all in black and wearing a tall hat made his way through the crowd of gapers. He went up to the policeman and said to him in a quiet, gentle, but very firm voice:

— Вы ошиблись. Этот человек не оскорблял вас.

“You are mistaken. This man did not insult you.”

— Не суйтесь не в свое дело, — ответил ему полицейский, не сопровождая на этот раз своих слов угрозами, так как он обращался к хорошо одетому человеку.

“Mind your own business,” the policeman answered him, this time without backing his words with threats, since he was addressing a well-dressed man.

С большим спокойствием и сдержанностью старик продолжал настаивать. Тогда полицейский объявил ему, что он должен объясняться у комиссара полиции.

With great calm and composure the old man kept insisting. Then the policeman informed him that he would have to explain himself before the police commissioner.

Между тем Кренкебиль снова воскликнул:

Meanwhile Crainquebille cried out again:

— И я сказал: «Смерть коровам!» О-о!..

“And I said, ‘Death to the cows!’ O-oh!…”

Когда он произносил эти странные слова, из лавки к нему вышла мадам Баяр, сапожница, с деньгами в руках. Но полицейский уже держал его за шиворот, и мадам Баяр, считая, что не стоит отдавать своего долга человеку, которого ведут в полицию, положила свои четырнадцать су обратно в карман передника.

Just as he was uttering these strange words, Madame Bayard, the shoemaker’s wife, came out of the shop to him with the money in her hand. But the policeman already had him by the collar, and Madame Bayard, thinking it not worth paying her debt to a man who was being taken to the police, put her fourteen sous back in her apron pocket.

Поняв вдруг, что тележка его задержана, личная свобода потеряна и под его ногами разверзлась пропасть и померкло солнце, Кренкебиль пробормотал:

Realizing all at once that his cart was impounded and his personal liberty lost, that an abyss had opened beneath his feet and the sun had gone dark, Crainquebille muttered:

— Всё равно!

“What does it matter!”

У комиссара незнакомый старик объяснил, что, будучи задержан на улице чрезвычайным скоплением экипажей, он сделался свидетелем происшествия. Он утверждал, что полицейский отнюдь не был оскорблен, что он просто ошибся. Старик сказал свое имя и звание: Давид Матье, главный врач больницы Амбруаз-Паре, кавалер Почетного легиона.

At the commissioner’s, the unknown old man explained that, having been held up in the street by the extraordinary crush of vehicles, he had witnessed the incident. He asserted that the policeman had not been insulted in the least, that he had simply been mistaken. The old man gave his name and titles: David Mathieu, chief physician of the Ambroise-Paré hospital, knight of the Legion of Honor.

Кренкебиль, арест которого продолжался, провел ночь в полиции, а наутро его переправили в арестантской тележке в тюрьму.

Crainquebille, still under arrest, spent the night at the police station, and in the morning he was carried off to prison in the prisoners’ van.

Тюрьма не показалась ему ни унизительной, ни тяжелой. Она представилась ему скорее необходимой. Что его особенно поразило в ней, это — чистота стен и пола.

Prison seemed to him neither humiliating nor hard. Rather, it struck him as necessary. What particularly impressed him about it was the cleanliness of the walls and floor.

Он сказал:

He said:

— Для такого места здесь очень чисто. Правду можно сказать: тут хоть ешь с полу.

“For a place like this it’s very clean here. Truth to tell, you could eat off the floor.”

Оставшись один, он хотел подвинуть свою табуретку, но увидел, что она прикована к стене. Старик громко выразил свое удивление:

Left alone, he went to move his stool, but saw that it was chained to the wall. The old man voiced his astonishment aloud:

— Вот так штука! Ни за что я бы не выдумал ничего подобного, ни за что!

“Well, how about that! I’d never have dreamed up a thing like that, not ever!”

Он сел и с удивлением трогал руками всё окружающее: Тишина и уединение удручали его. Ему было скучно, и он с тревогой думал о своей тележке, полной капусты, моркови, сельдерея и салата. Он с тоской спрашивал себя: «Куда они дели мою тележку?».

He sat down and, wondering, felt everything around him with his hands. The silence and the solitude weighed on him. He was bored, and he thought anxiously of his cart, full of cabbages, carrots, celery, and lettuce. He asked himself with an aching heart, “Where have they put my cart?”

На третий день к нему пришел его адвокат, господин Лемерль, один из самых младших членов суда.

On the third day he had a visit from his lawyer, Monsieur Lemerle, one of the youngest members of the court.

Кренкебиль попробовал рассказать ему свое дело, что для него было далеко не легко, так как он не привык владеть словом. Может быть, при некоторой помощи он и справился бы с этим; но адвокат его только недоверчиво покачивал головой на всё, что говорил старик, и, перелистывая бумаги, бормотал про себя: «Гм! гм!.. я ничего этого не вижу в деле...»

Crainquebille tried to tell him about his case, which was far from easy for him, since he was not used to having words at his command. With a little help he might perhaps have managed it; but his lawyer only shook his head doubtfully at everything the old man said and, leafing through his papers, muttered to himself, “Hm! hm!… I see none of this in the file…”

Потом, с усталым видом и покручивая свои белокурые усики, он сказал ему:

Then, with a weary air, twirling his little blond mustache, he said to him:

— В ваших интересах, может быть, было бы лучше во всем признаться; я, с своей стороны, считаю вашу систему полного отрицания очень неудачною.

“It might perhaps be in your interest to confess to everything; for my part, I consider your system of absolute denial most ill-advised.”

Может быть, Кренкебиль теперь и в самом деле признался бы, если бы он только знал, в чем ему нужно признаваться.

Perhaps Crainquebille really would have confessed now, if only he had known what he was supposed to confess.

Господин президент Бурриш посвятил целых шесть минут допросу Кренкебиля. Этот допрос мог пролить несколько более света, если бы обвиняемый отвечал на предлагаемые ему вопросы. Но Кренкебиль не привык вести споры, и, кроме того, в таком обществе страх и уважение закрывали ему рот. Итак, он хранил молчание, а президент сам давал ответы; они подтверждали обвинение. Президент кончил:

President Bourriche devoted a full six minutes to the examination of Crainquebille. This examination might have shed somewhat more light if the accused had answered the questions put to him. But Crainquebille was not used to arguing, and besides, in such company fear and respect sealed his lips. And so he kept silent, and the president supplied the answers himself; they confirmed the charge. The president concluded:

— Наконец, вы признаете, что сказали: «Смерть коровам!»

“Finally, you admit that you said, ‘Death to the cows!’”

Только теперь из горла обвиняемого Кренкебиля послышались звуки, напоминающие шум старого железа или звон разбитого стекла.

Only now did sounds come from the throat of the accused Crainquebille, like the clatter of old iron or the jingle of broken glass.

— Я сказал: «Смерть коровам!» потому что господин полицейский сказал: «Смерть коровам!» Тогда только я сказал: «Смерть коровам!» — Он хотел дать понять, что изумленный таким непредвиденным обвинением, он, растерявшись, повторил страшные слова, которые можно приписывать ему и которых он, разумеется, не произносил.

“I said ‘Death to the cows!’ because Monsieur the policeman said ‘Death to the cows!’ It was only then I said ‘Death to the cows!’” He meant to convey that, astounded by so unforeseen an accusation, he had in his confusion repeated the terrible words that were being ascribed to him and that he had, of course, never spoken.

Господин президент Бурриш понял его не так.

President Bourriche understood him otherwise.

— Вы заявляете, — сказал он,— что полицейский первый произнес эти слова?

“You state,” he said, “that the policeman was the first to utter these words?”

Кренкебиль отказался объяснять. Это было слишком трудно для него.

Crainquebille declined to explain. It was too difficult for him.

— Вы не настаиваете, И вы имеете на это полное основание, — сказал президент.

“You do not insist, and you are quite right not to,” said the president.

И он велел позвать свидетелей.

And he had the witnesses called.

Полицейский, номер 64, носящий имя Бастиен Матро, поклялся, что будет говорить правду и только одну правду. Потом он изложил следующее:

Policeman number 64, Bastien Matro by name, swore to tell the truth and only the truth. Then he stated the following:

— Отправляя свою службу двадцатого октября, в час пополудни, я заметил в улице Монмартр человека, показавшегося мне уличным торговцем. Тележка его незаконно стояла на месте, у дома номер триста двадцать восемь, что послужило поводом к скоплению здесь экипажей. Я три раза отдал ему приказание проезжать, но он отказался удовлетворить его. Когда же я предупредил его, что составлю протокол, он крикнул мне: «Смерть коровам!» — что мне показалось очень оскорбительным.

“While on duty on the twentieth of October, at one in the afternoon, I observed in the Rue Montmartre a man who appeared to me to be a street vendor. His cart was standing unlawfully in front of number three hundred twenty-eight, which occasioned a jam of vehicles at that spot. I three times gave him the order to move along, but he refused to comply with it. When I warned him that I would draw up a report, he shouted at me, ‘Death to the cows!’ — which seemed to me very insulting.”

Это простое и сжатое объяснение было с видимою благосклонностью выслушано трибуналом. Защита представила госпожу Баяр, сапожницу, и господина Давида Матье, главного доктора больницы Амбруаз-Паре, кавалера Почетного легиона. Госпожа Баяр ничего не видела и ничего не слыхала. Доктор Матье находился в толпе, собравшейся вокруг полицейского, который заставил торговца проезжать. Его показание вызвало курьезный инцидент.

This plain and concise statement was heard by the tribunal with evident favor. The defense called Madame Bayard, the shoemaker’s wife, and Monsieur David Mathieu, chief doctor of the Ambroise-Paré hospital, knight of the Legion of Honor. Madame Bayard had seen nothing and heard nothing. Dr. Mathieu had been in the crowd gathered around the policeman who was making the vendor move along. His testimony gave rise to a curious incident.

— Я был свидетелем происшествия, — сказал он. — Я заметил, что полицейский ошибся: его никто не оскорбил. Я подошел и заметил ему это. Но полицейский все-таки арестовал торговца и пригласил меня следовать за ним к комиссару полиции, что я и сделал. Я дал уже мое показание перед комиссаром.

“I witnessed the incident,” he said. “I observed that the policeman was mistaken: no one had insulted him. I went up and observed as much to him. But the policeman arrested the vendor all the same and invited me to follow him to the police commissioner, which I did. I have already given my testimony before the commissioner.”

— Можете сесть, — сказал президент. — Привратник, позовите опять свидетеля Матро.

“You may sit down,” said the president. “Usher, call the witness Matro again.”

— Матро, когда вы арестовали обвиняемого, не заметил ли вам господин доктор Матье, что вы ошиблись?

“Matro, when you arrested the accused, did not Dr. Mathieu observe to you that you were mistaken?”

— То есть он меня оскорбил, господин президент.

“That is, he insulted me, Monsieur le Président.”

— Что же он вам сказал?

“What did he say to you, then?”

— Он сказал: «Смерть коровам!»

“He said, ‘Death to the cows!’”

Ропот и смех пробежал по зале.

A murmur and laughter ran through the courtroom.

— Можете уйти, — поспешно сказал президент, и он предупредил публику, что если эти неприличные манифестации повторятся, то он очистит залу. Между тем защита торжествовала, и все в эту минуту думали, что Кренкебиль будет оправдан.

“You may go,” the president said hastily, and he warned the public that if these unseemly demonstrations were repeated, he would clear the courtroom. Meanwhile the defense was triumphant, and at that moment everyone thought that Crainquebille would be acquitted.

Когда тишина снова восстановилась в зале, поднялся господин Лемерль. Он начал свою защитительную речь похвалой агентам полиции, «этим скромным служителям общества, которые за ничтожное жалование переносят усталость, подвергаются беспрерывным опасностям и ежедневно совершают геройские дела. Это все бывшие солдаты, которые и остаются солдатами. Солдаты!.. Уже одно это слово говорит всё...» И господин Лемерль принялся приводить высшие соображения насчет военных добродетелей. По его словам, он сам был из тех, «которые не позволяют затронуть армию, эту национальную армию, к которой он имел честь принадлежать».

When quiet had been restored in the courtroom, Monsieur Lemerle rose. He opened his speech for the defense with praise of the police officers, “those modest servants of society who for a paltry wage endure fatigue, are exposed to ceaseless dangers, and perform heroic deeds every day. They are all former soldiers, and soldiers they remain. Soldiers!… That word alone says everything…” And Monsieur Lemerle proceeded to set forth lofty considerations on the military virtues. By his own account he was himself one of those “who will not allow the army to be touched, that national army to which he had the honor to belong.”

Президент кивнул головой.

The president nodded.

Господин Лемерль был в самом деле лейтенантом милиции. Он был также националистским кандидатом в квартале Виель-Одриет.

Monsieur Lemerle was indeed a lieutenant in the militia. He was also the nationalist candidate in the Vieilles-Haudriettes quarter.

Адвокат продолжал:

The lawyer continued:

— Нет, разумеется, я хорошо знаю те скромные и драгоценные услуги, которые ежедневно оказывают эти охранители спокойствия доблестному населению Парижа. И я никогда бы не согласился, господа, взять на себя защиту Кренкебиля, если бы я видел в нем оскорбителя бывшего солдата. Моего клиента обвиняют в том, что он сказал: «Смерть коровам!» Смысл этой фразы всем известен. Если вы заглянете в известный словарь, вы там прочтете: «Корова, лентяй, тунеядец. Лениво валяется, как корова, вместо того чтобы работать. Корова, продающаяся полиции: полицейский шпион». «Смерть коровам!» — говорится в известном кругу людей. Но весь вопрос в том, как сказал это Кренкебиль? И даже сказал ли он это? Позвольте мне, господа, в этом усомниться. Я не подозреваю полицейского Матро ни в каком дурном намерении. Но он, как мы уже заметили, отправляет тяжелую службу. Он иногда утомлен ею, измучен. При таких условиях он легко мог быть жертвою некоторого рода галлюцинации. И если он вам говорит, господа, что доктор Давид Матье, кавалер Почетного легиона, главный врач больницы Амбруаз-Паре, представитель науки и человек из общества, тоже крикнул ему: «Смерть коровам!» — мы вынуждены признать, что Матро есть жертва психоза, и если выражение не покажется вам слишком сильным, жертва бреда преследования.

“No, to be sure, I am well aware of the modest and precious services that these guardians of the peace render every day to the valiant population of Paris. And I would never have consented, gentlemen, to undertake Crainquebille’s defense had I seen in him a man who insulted a former soldier. My client is accused of having said ‘Death to the cows!’ The meaning of this phrase is known to all. If you look in a certain dictionary, you will read there: ‘Cow: an idler, a sponger. Lolls about lazily, like a cow, instead of working. A cow that sells itself to the police: a police spy.’ ‘Death to the cows!’ is said in certain circles. But the whole question is: how did Crainquebille say it? And did he even say it? Allow me, gentlemen, to doubt it. I do not suspect Policeman Matro of any evil intent. But, as we have already observed, he performs an arduous duty. At times he is wearied by it, worn out. Under such conditions he could easily have fallen victim to some kind of hallucination. And if he tells you, gentlemen, that Dr. David Mathieu, knight of the Legion of Honor, chief physician of the Ambroise-Paré hospital, a representative of science and a man of society, also shouted ‘Death to the cows!’ at him, we are compelled to recognize that Matro is the victim of a psychosis and, if the expression does not seem too strong to you, the victim of delusions of persecution.

— И даже в том случае, если бы Кренкебиль в самом деле крикнул: «Смерть коровам!» — нужно еще узнать, имеют ли эти слова характер преступления в его устах. Кренкебиль — незаконный сын уличной торговки, погибшей от пьянства и разврата; он родился алкоголиком. Вы видите его здесь отупевшим от шестидесяти лет нищеты, и вы скажете, господа, что он не ответственен.

“And even if Crainquebille did in fact shout ‘Death to the cows!’ it remains to be seen whether in his mouth these words are of a criminal nature. Crainquebille is the illegitimate son of a woman street vendor who perished of drink and debauchery; he was born an alcoholic. You see him here, dulled by sixty years of destitution, and you will say, gentlemen, that he is not responsible.”

Господин Лемерль сел, и президент Бурриш прочел сквозь зубы приговор, осуждавший Жерома Кренкебиля к двум неделям тюремного заключения и 50 франкам штрафа. Трибунал основывал свое мнение на показании полицейского Матро.

Monsieur Lemerle sat down, and President Bourriche read out in a mutter the sentence condemning Jérôme Crainquebille to two weeks’ imprisonment and a fine of 50 francs. The tribunal based its opinion on the testimony of Policeman Matro.

Когда Кренкебиля вели длинными и темными коридорами здания суда, старик почувствовал страшную потребность в сочувствии. Он обернулся к сопровождавшему его сторожу и три раза назвал его:

As Crainquebille was being led through the long, dark corridors of the courthouse, the old man felt a terrible need for sympathy. He turned to the guard escorting him and called to him three times:

— Служивый!.. Служивый!.. А?.. Служивый! — старик вздохнул. — Если бы мне две недели тому назад сказали, что со мной случится то, что случилось!..

“Soldier!… Soldier!… Eh?… Soldier!” The old man sighed. “If anybody had told me two weeks ago what was going to happen to me!…”

Потом он высказал следующую мысль:

Then he voiced the following thought:

— Слишком скоро говорят они, эти господа. Они хорошо говорят, только слишком уж скоро. С ними нельзя столковаться... Служивый, как вам кажется, скоро они говорят?

“They talk too fast, those gentlemen. They talk well, only much too fast. There’s no making yourself understood with them… Soldier, what do you think — do they talk fast?”

Но солдат шагал, не говоря ни слова и не поворачивая головы. Кренкебиль спросил его:

But the soldier marched on without saying a word or turning his head. Crainquebille asked him:

— Почему же вы мне не отвечаете?

“Why don’t you answer me?”

Солдат продолжал хранить молчание. Старик с горечью заметил ему:

The soldier went on keeping silent. The old man remarked to him bitterly:

— Ведь и с собакой разговаривают. Почему же вы ничего не говорите мне? Может быть, вы никогда не открываете рта; значит, вы боитесь проветривать его иногда.

“Why, people talk even to a dog. Why don’t you say anything to me? Maybe you never open your mouth; then you must be scared of airing it out now and then.”

Отведенный снова с тюрьму, Кренкебиль в встревоженном удивлении сел на свой прикованный к стене табурет. Он не понимал путем, что судьи его ошиблись. Под величием форм трибунал скрыл от него свои слабости. Ему трудно было поверить, что прав был он, а не эти важные чиновники, рассуждений которых он не понимал. Ему и в голову не приходило, чтобы в таком торжественном обряде что-нибудь хромало. Не бывая ни в церкви, ни в Елисейских полях, он во всю свою жизнь не видал ничего великолепнее суда исправительной полиции. Он хорошо знал, что не говорил: «Смерть коровам!» Но если его приговорили за эти слова к двум неделям тюремного заключения, то всё дело представлялось в его мозгу какой-то величественной тайной, одним из тех догматов веры, с которыми набожные люди соглашаются, не понимая их, — каким-то таинственным откровением, величественным и ужасным в одно и то же время.

Taken back to prison, Crainquebille sat down in anxious wonder on his stool chained to the wall. He did not rightly understand that his judges had been mistaken. Beneath the majesty of its forms the tribunal had hidden its weaknesses from him. It was hard for him to believe that he was in the right, and not those important officials whose reasoning he did not understand. It never even entered his head that in so solemn a rite anything could be amiss. As he never went either to church or to the Champs-Élysées, he had never in all his life seen anything more magnificent than the police court. He knew very well that he had not said “Death to the cows!” But if he had been sentenced to two weeks in prison for those words, then the whole affair appeared in his brain as some majestic mystery, one of those dogmas of faith which the devout accept without understanding them — some mysterious revelation, majestic and terrible at the same time.

Этот бедный старик признавал себя виновным в том, что он как-то мистически оскорбил полицейского, номер 64, подобно тому, как маленький мальчик, принимающийся учить катехизис, считает себя виновным в грехе Евы. Сажая его в тюрьму, ему сказали, что он кричал: «Смерть коровам!» Следовательно, он это действительно кричал каким-нибудь таинственным, ему самому неизвестным способом. Он был перенесен в сверхъестественный мир, и суд над ним показался ему каким-то апокалипсисом.

This poor old man held himself guilty of having in some mystical way insulted policeman number 64, just as a little boy beginning to learn his catechism holds himself guilty of Eve’s sin. In putting him in prison they had told him that he had shouted “Death to the cows!” It followed that he really had shouted it, in some mysterious way unknown even to himself. He had been carried into a supernatural world, and his trial seemed to him a kind of apocalypse.

Если он не мог составить себе ясного представления о своем преступлении, то не более ясно было у него и представление о наказании. Его осуждение казалось ему торжественным и величественным обрядом, ослепительным событием, которого нельзя понять, нельзя оспаривать и которое не должно ни радовать, ни огорчать.

If he could form no clear idea of his crime, his idea of the punishment was no clearer. His sentence seemed to him a solemn and majestic rite, a dazzling event that could be neither understood nor disputed, and that ought to cause neither joy nor sorrow.

Выйдя из тюрьмы Кренкебиль попрежнему возил свою тележку по улице Монмартр и кричал: «Капусты, репы, моркови!» Он не гордился своим приключением и не стыдился его. У него не осталось от него также и тяжелого воспоминания. В его мозгу оно имело вид театрального представления, путешествия, сна. Одна старушка, подойдя к тележке и выбирая сельдерей, спросила его:

On leaving prison Crainquebille pushed his cart along the Rue Montmartre as before, crying, “Cabbages, turnips, carrots!” He was neither proud of his adventure nor ashamed of it. Nor had it left him any painful memory. In his brain it had the look of a theatrical performance, a journey, a dream. An old woman, coming up to the cart and picking over the celery, asked him:

— Что с вами случилось, дядя Кренкебиль? Целых три недели мы вас не видали. Уж не были ли больны? Вы побледнели немного.

“What happened to you, Uncle Crainquebille? We haven’t seen you for three whole weeks. You weren’t sick, were you? You’ve turned a little pale.”

— Я барином жил это время, мадам Мальош, — сказал старик.

“I’ve been living like a lord all this time, Madame Malyosh,” said the old man.

Ничто не изменилось в его жизни, кроме того, что в этот день он чаще, чем обыкновенно, заходил в кабак, потому что ему всё казалось, что теперь праздник и что он познакомится с очень добрыми людьми. Он немного навеселе вернулся в свой угол. Растянувшись на матраце и укрывшись вместо одеяла мешками, которые ему одолжил торговец каштанами с угла, старик подумал: «На тюрьму нечего жаловаться; там всё есть, что нужно человеку. Но все-таки у себя дома лучше».

Nothing in his life had changed, except that on that day he went into the tavern more often than usual, because it kept seeming to him that it was a holiday and that he was going to make the acquaintance of some very kind people. He came back to his corner a little tipsy. Stretching out on his mattress and covering himself, in place of a blanket, with the sacks that the chestnut seller on the corner had lent him, the old man thought: “There’s no complaining about prison; there’s everything a man needs there. But all the same, home is better.”

Его благосостояние продолжалось недолго. Скоро он заметил, что его покупательницы кисло смотрели на него.

His well-being did not last long. He soon noticed that his customers were looking at him sourly.

— Прекрасный сельдерей, мадам Куантро!

“Fine celery, Madame Cointreau!”

— Мне ничего не нужно.

“I don’t need anything.”

— Как вам ничего не нужно? Ведь не воздухом же вы питаетесь!

“What do you mean, you don’t need anything? You don’t live on air, after all!”

Но мадам Куантро, ни слова ему не ответив, гордо вернулась в свою большую булочную. Лавочницы и привратницы, так недавно еще с нетерпением ожидавшие его засыпанной зеленью и цветами тележки, теперь отворачивались от него. Подъехав к сапожной лавке, откуда начались все его приключения, он крикнул:

But Madame Cointreau, without answering him a word, went proudly back into her big bakery. The shopwomen and the concierges, who so recently had been waiting impatiently for his cart heaped with greens and flowers, now turned away from him. Coming up to the shoemaker’s shop where all his adventures had begun, he called out:

— Мадам Баяр, мадам Баяр, вы должны мне еще пятнадцать су.

“Madame Bayard, Madame Bayard, you still owe me fifteen sous.”

Но мадам Баяр, сидевшая у своей конторки, не удостоила даже повернуть голову.

But Madame Bayard, sitting at her counter, did not even deign to turn her head.

Вся улица Монмартр знала, что Кренкебиль вышел из тюрьмы, и никто не хотел больше знать его. Слух об его заключении дошел и до предместья и до шумного угла улицы Рише. Там около полудня он заметил мадам Лор, его добрую и верную покупательницу. Она нагнулась над тележкой маленького Мартэна и ощупывала большой кочан капусты.

The whole Rue Montmartre knew that Crainquebille had come out of prison, and nobody would have anything more to do with him. Word of his imprisonment had reached the faubourg too, and the noisy corner of the Rue Richer. There, around noon, he caught sight of Madame Laure, his good and faithful customer. She was bending over little Martin’s cart, feeling a big head of cabbage.

При виде этого у Кренкебиля сжалось сердце. Он толкнул своей тележкой повозку маленького Мартэна и жалобным тоном сказал мадам Лор:

At the sight Crainquebille’s heart sank. He pushed his cart against little Martin’s and said to Madame Laure in a plaintive voice:

— Нехорошо с вашей стороны изменять мне.

“It’s not nice of you, being unfaithful to me.”

Мадам Лор ни слова не ответила Кренкебилю, разыгрывая оскорбленную.

Madame Laure, acting insulted, did not answer Crainquebille a word.

И старый уличный торговец, почувствовав обиду, заорал во все горло:

And the old street vendor, feeling wronged, bawled at the top of his lungs:

— Ах ты, шлюха!

“Why, you slut!”

Мадам Лор уронила свою капусту и закричала:

Madame Laure dropped her cabbage and shrieked:

— Убирайся ты, старый негодяй! Тоже, выйдут из тюрьмы и оскорбляют еще людей!

“Clear off, you old scoundrel! Fine thing — they come out of prison and go insulting people on top of it!”

Кренкебиль в спокойном состоянии никогда не упрекнул бы мадам Лор за ее поведение. Но на этот раз старик вышел из себя. Он три раза назвал мадам Лор шлюхой, негодной и стервой. И эта сцена окончательно уронила Кренкебиля в глазах всего предместья Монмартр и улицы Рише.

When he was calm, Crainquebille would never have reproached Madame Laure for her behavior. But this time the old man lost his temper. Three times he called Madame Laure a slut, a no-good, and a bitch. And this scene ruined Crainquebille for good in the eyes of the whole Faubourg Montmartre and the Rue Richer.

Старик ушел, ворча про себя:

The old man went off, grumbling to himself:

— Этакая шлюха! Другой такой шлюхи и не встретишь.

“What a slut! You won’t meet another slut like that one.”

Самое худшее то, что не одна она обращалась с ним, как с каким-то отверженным. Никто не хотел его больше знать.

The worst of it was that she was not the only one who treated him like some outcast. Nobody would have anything more to do with him.

И характер его стал портиться. Поссорившись с мадам Лор, он стал теперь вздорить со всеми. За всякий пустяк он говорил грубости своим постоянным покупательницам, а если они долго выбирали товар, он прямо называл их трещотками и лентяйками; в кабаке он тоже постоянно ругался с товарищами. Его друг, торговец каштанами, просто не узнавал его и объявил, что дядя Кренкебиль стал настоящим дикобразом. Отрицать этого было нельзя: он сделался неуживчивым, сварливым человеком, грубым и дерзким на язык. Находясь в необразованном обществе, ему, разумеется, было труднее, чем какому-нибудь профессору общественных наук в университете, высказать свои мысли о несовершенстве современного строя и о необходимых изменениях в нем, да и самые мысли плохо и беспорядочно укладывались в его голове.

And his temper began to sour. Having quarreled with Madame Laure, he now began squabbling with everyone. At every trifle he was rude to his regular customers, and if they took a long time choosing, he called them chatterboxes and lazybones to their faces; in the tavern, too, he was forever wrangling with his companions. His friend the chestnut seller simply did not recognize him and declared that Uncle Crainquebille had turned into a regular porcupine. There was no denying it: he had become a cantankerous, quarrelsome man, rude and insolent of tongue. Living among the uneducated, he naturally found it harder than some professor of social science at a university would to express his thoughts on the imperfections of the present order and the changes it needed; and the thoughts themselves sat badly and in disorder in his head.

Несчастие сделало его несправедливым, и он мстил теперь тем, кто вовсе не желал ему зла или был даже иногда слабее его. Так, он однажды больно ударил Альфонса, маленького сына кабатчика, за то, что тот спросил его, хорошо ли было в тюрьме.

Misfortune had made him unjust, and he now took revenge on those who wished him no harm at all, or who were sometimes even weaker than he. Thus he once hit Alphonse, the tavern keeper’s little son, hard, for asking him whether it had been nice in prison.

— Ах ты, гадкий мальчишка! — крикнул он на него. — Это твоему отцу следовало бы сидеть в тюрьме, а не наживать себе барыши, торгуя отравой.

“Why, you nasty brat!” he shouted at him. “It’s your father who ought to be sitting in prison, not raking in profits selling poison.”

Наконец он окончательно упал духом. В таком состоянии человек не может уже больше подняться. Все прохожие толкают его ногами.

At last he lost heart altogether. In such a state a man can no longer rise again. Every passerby kicks him.

Пришла нищета, самая черная нищета. Старый уличный торговец, уносивший когда-то из предместья Монмартр полные карманы пятифранковых монет, не имел теперь ни одного су. Стояла зима. Выгнанный из своего угла, он спал теперь в сарае, под телегами. После почти целого месяца дождей сточные трубы переполнились и залили сарай.

Destitution came, the blackest destitution. The old street vendor who had once carried away from the Faubourg Montmartre pockets full of five-franc pieces now had not a single sou. It was winter. Turned out of his corner, he now slept in a shed, under the wagons. After almost a whole month of rain the drains overflowed and flooded the shed.

Сидя на корточках в своей тележке над вонючей водой, в обществе крыс, пауков и голодных кошек, старик размышлял в темноте. Не евши целый день и не имея теперь даже мешков, чтобы укрыться, он вспоминал те дни, когда правительство давало ему кров и пищу. Он позавидовал участи узников, не страдающих ни от голода, ни от холода, и ему вдруг пришла в голову мысль:

Squatting in his cart above the stinking water, in the company of rats, spiders, and starving cats, the old man brooded in the dark. He had eaten nothing all day, and now he had not even the sacks to cover himself with; he remembered the days when the government had given him shelter and food. He envied the lot of the prisoners, who suffered neither hunger nor cold, and suddenly a thought came into his head:

«Я ведь теперь знаю способ; почему бы мне им не воспользоваться?» Он встал и вышел на улицу. Было не позже одиннадцати часов ночи. Стояла темная и сырая погода. Падала какая-то изморось, холоднее и пронзительнее всякого дождя. Редкие прохожие жались у стен.

“Now I know the way to do it; why shouldn’t I use it?” He got up and went out into the street. It was no later than eleven at night. The weather was dark and damp. A sort of drizzle was falling, colder and more piercing than any rain. The few passersby huddled close to the walls.

Кренкебиль прошел мимо церкви св. Евстафия и повернул в улицу Монмартр. Она была совершенно пуста. Страж порядка стоял на тротуаре, у входа в церковь, под газовым рожком; кругом огня видно было, как падал мелкий дождик. Полицейский был укрыт капюшоном и имел совершенно окоченелый вид. Но потому ли, что он предпочитал свет мраку или просто устал ходить, но он неподвижно стоял под своим канделябром, точно около близкого друга. Этот дрожащий огонек был его единственным собеседником в темную, безлюдную ночь. Его неподвижность казалась почти нечеловеческою; отражение его сапог на мокром тротуаре, превратившемся в озеро, удлиняло вниз его фигуру и придавало ему издали вид гигантской амфибии, наполовину вышедшей из воды. Вблизи полицейский в своем капюшоне походил на монаха и на военного. Крупные черты его лица, казавшиеся еще крупнее от тени капюшона, были спокойны и печальны. У него были короткие, густые и уже поседевшие усы. Это был старый сержант лет за сорок.

Crainquebille went past the church of Saint-Eustache and turned into the Rue Montmartre. It was completely deserted. A guardian of order stood on the sidewalk at the church door, under a gas lamp; around the flame the fine rain could be seen falling. The policeman had his hood up and looked frozen stiff. But whether because he preferred light to darkness or was simply tired of walking, he stood motionless under his candelabrum, as if beside a close friend. This flickering little flame was the only one he had to talk to in the dark, deserted night. His stillness seemed almost inhuman; the reflection of his boots on the wet sidewalk, which had turned into a lake, lengthened his figure downward and gave him, from a distance, the look of a giant amphibian half out of the water. Close up, the policeman in his hood looked like a monk and a soldier. His large features, which looked larger still in the shadow of the hood, were calm and sad. He had a short, thick mustache, already gone gray. He was an old sergeant, past forty.

Кренкебиль тихонько подошел к нему и дрожащим и слабым голосом сказал:

Crainquebille came quietly up to him and said in a weak, trembling voice:

— Смерть коровам!

“Death to the cows!”

Потом он стал ждать действия этих священных слов. Но никакого действия не последовало. Полицейский стоял молча и неподвижно, скрестив руки под своим широким плащом. Его широко раскрытые глаза, светящиеся в темноте, внимательно, печально и с некоторым презрением смотрели на старика. Кренкебиль, удивленный, но всё еще сохраняя остаток решимости, пробормотал:

Then he waited for these sacred words to take effect. But no effect followed. The policeman stood silent and motionless, his arms folded under his wide cape. His wide-open eyes, shining in the darkness, looked at the old man attentively, sadly, and with a certain contempt. Crainquebille, surprised but still keeping a remnant of resolve, muttered:

— Ведь я вам сказал: смерть коровам!

“But I said to you: death to the cows!”

Наступило долгое молчание, в продолжение которого только сыпал дождик и царила глубокая тьма. Наконец полицейский проговорил:

There followed a long silence, during which only the rain kept falling and deep darkness reigned. At last the policeman spoke:

— Этого не следует говорить... Я вам серьезно советую не говорить этого. В ваши лета следовало бы быть немного опытнее... Проходите своей дорогой.

“That’s not a thing to say… I advise you seriously not to say it. At your age you ought to know a little better… Go on your way.”

— Почему же вы не арестуете меня? — спросил Кренкебиль.

“Why don’t you arrest me, then?” asked Crainquebille.

Полицейский покачал головой под своим мокрым капюшоном:

The policeman shook his head under his wet hood:

— Если бы хватать всех грубиянов, которые говорят то, чего не следует, то слишком много было бы работы!.. И к чему бы это послужило?

“If we were to grab every rude fellow who says what he shouldn’t, there’d be too much work!… And what good would it do?”

Кренкебиль, подавленный этим великодушным презрением, долго в недоумении стоял молча среди большой лужи. Но прежде, чем уйти, он попытался объясниться.

Crainquebille, crushed by this magnanimous contempt, stood a long while silent and bewildered in the middle of the great puddle. But before going away he tried to explain himself.

— Я ведь не для вас сказал: «Смерть коровам!» И не для кого-либо другого. Это я сказал ради одной определенной цели.

“It wasn’t for you I said ‘Death to the cows!’ Or for anybody else. I said it for one particular purpose.”

Полицейский ответил ему с строгим спокойствием:

The policeman answered him with stern calm:

— Ради какой-либо цели или ради чего другого, но это вовсе не следовало говорить, потому что когда человек исполняет свои обязанности и терпит при этом немало страданий, его не следует оскорблять пустыми словами... Я вам повторяю, чтобы вы проходили своей дорогой.

“Purpose or no purpose, it was not a thing to say at all, because when a man is doing his duty and suffers not a little in doing it, he should not be insulted with empty words… I tell you again to go on your way.”

И Кренкебиль, опустив голову и размахивая руками, исчез под дождем в темноте ночи.

And Crainquebille, his head bowed and his arms swinging, vanished in the rain into the darkness of the night.

Анатоль Франс.

Anatole France

Translation notes

Jérôme Crainquebille is the French form of the Russian «Жером Кренкебиль». The other French names take their French spelling where the Russian makes it plain («Баяр», Bayard; «Матье», Mathieu) and are transliterated where it does not. ↑
The sou was a French coin worth five centimes, a twentieth of a franc. ↑
«Кренкебель», here, is read as «Кренкебиль», Crainquebille. ↑
The Russian has a colon before «Тишина», “the silence,” which is capitalized; it is read as a period. ↑
The president is the presiding judge of the court, by his French title. ↑
Matro is transliterated from the Russian «Матро»; its French spelling is not plain from the Russian. ↑
The Russian «Виель-Одриет» is taken as Vieilles-Haudriettes, the name of a street in the Marais, in Paris. ↑
«Служивый», here “soldier,” is a homely old Russian way of addressing a soldier. ↑
«С тюрьму» is read as «в тюрьму», “to prison.” “Could be amiss” renders «хромало», literally “limped.” ↑
«Дядя», “uncle,” is a usual way of addressing an older man; the old woman is no relation. ↑
Malyosh is transliterated from the Russian «Мальош»; its French spelling is not plain from the Russian. ↑
Fifteen sous, as printed: fifteen was his price, and Madame Bayard had offered fourteen. ↑
«Предместье», “suburb,” here stands for the French faubourg: the Faubourg Montmartre, named a few paragraphs on. The Rue Richer, «улица Рише» in the Russian, is a street in the same quarter of Paris. ↑
Saint-Eustache is a church in Paris; the Russian gives the saint his Russian name, «св. Евстафий». ↑

Where each paragraph came from

From Crainquebille · close to the original .

Original · French

Jérôme Crainquebille, marchand des quatre-saisons, allait par la ville, poussant sa petite voiture et criant: Des choux, des carottes, des navets!

Et, quand il avait des poireaux, il criait: Bottes d'asperges! parce que les poireaux sont les asperges du pauvre.

Or, le 20 octobre, à l'heure de midi, comme il descendait la rue Montmartre, Mme Bayard, la cordonnière, _A l'Ange gardien_, sortit de sa boutique et s'approcha de la voiture légumière.

Soulevant dédaigneusement une botte de poireaux: …