19Aprilапреля · 19-е апреля
Человек, не сознающий благодетельности страданий, еще не начинал жить разумной, т. е. истинной жизнью.
Whoever is not conscious of the beneficence of suffering has not yet begun to live a rational, that is, a true life.
1. Всё великое совершается в человечестве лишь при условии страдания. Иисус знал, что этого надо было ожидать и ему, и он всё предвидел: и ненависть тех, власть которых он пришел разрушить, и их тайные заговоры, и их насилия, и неблагодарную измену того народа, которого болезнь он излечивал, которого в пустыне старого общества он питал небесным хлебом своего слова; он предвидел и крест, и смерть, и оставление своими, еще более горестное, чем самая смерть. И мысль эта не покидала его, но это ни на минуту не останавливает его. Если телесная природа его отталкивает «чашу сию», воля более сильная принимает ее без колебания. И в этом он дает всем тем, кто продолжит его дело, — всем тем, кто, как он, придет трудиться для спасения людей, для освобождения их от бремени заблуждения и зла, — дает им пример, который должен быть всегда памятен. Если люди хотят достичь цели, к которой ведет Христос, надо, чтобы и они шли тем же путем. Только этой ценой люди служат людям. Вы хотите, чтобы они были истинно братьями, вы призываете их к законам их общей природы, вы боретесь против всякого притеснения, всякого беззакония, всякого лицемерия; вы призываете на землю царство справедливости, долга, правды, любви, — как же могут те, которых власть основана на противном, не подняться против вас? Разве они могут без борьбы оставить вас разрушать их храм и строить другой: не такой, как их, — уже не дело рук человеческих, — но вечный храм, основы которого положил сам бог? Оставьте эту надежду, если когда-либо вы и были так легкомысленны, что имели ее. Вы выпьете чашу до последней капли. Вас возьмут как воров; против вас будут искать ложных свидетельств, а на то, которое вы сами о себе дадите, подымется крик: он богохульствует! и судьи скажут: он достоин смерти. Когда это случится, радуйтесь: это последнее знамение, — знамение того, что вы истинно посланы отцом.
1. Everything great is accomplished in humanity only on condition of suffering. Jesus knew that he too must expect this, and he foresaw everything: the hatred of those whose power he had come to destroy, and their secret plots, and their violence, and the ungrateful betrayal by the people whose sickness he healed, whom he fed in the wilderness of the old society with the heavenly bread of his word; he foresaw the cross, and death, and abandonment by his own, more grievous still than death itself. And this thought did not leave him, but it does not stop him for a moment. If his bodily nature pushes away “this cup,” a stronger will accepts it without hesitation. And in this he gives to all who will carry on his work — to all who, like him, will come to labor for the salvation of people, for their deliverance from the burden of error and evil — he gives them an example that must always be remembered. If people want to reach the goal to which Christ leads, they too must go by the same way. Only at this price do people serve people. You want them to be truly brothers, you call them to the laws of their common nature, you fight against all oppression, all lawlessness, all hypocrisy; you call down upon the earth the kingdom of justice, duty, truth, love — how then can those whose power is founded on the opposite fail to rise up against you? Can they, without a struggle, leave you to destroy their temple and build another: not like theirs — no longer the work of human hands — but an eternal temple whose foundations God himself has laid? Give up that hope, if you were ever so thoughtless as to have it. You will drink the cup to the last drop. They will take you as thieves; they will seek false witness against you, and at the witness you yourselves bear of yourselves a cry will go up: He blasphemes! and the judges will say: He is worthy of death. When this happens, rejoice: it is the last sign — the sign that you are truly sent by the Father.
From Les Évangiles, traduction nouvelle, avec des notes et des réflexions à la fin de chaque … · shortened by Tolstoy .
Original · FrenchIl savoit que c'étoit là ce qu'il devoit attendre : il avoit tout prévu, et la haine de ceux dont il venoit renverser le pouvoir, et leurs trames secrètes, et leurs violences publiques …
Si la nature repousse ce calice, une volonté plus forte l'accepte sans hésiter.
Car s'ils veulent arriver au même but que le Christ, il faut qu'ils marchent dans la même voie que le Christ. On ne sert les hommes qu'à ce prix.
Vous boirez le calice, vous l'épuiserez jusqu'à la dernière goutte. On vous prendra comme des voleurs, on cherchera contre vous de faux témoignages …
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Les Évangiles, traduction nouvelle, avec des notes et des réflexions à la fin de chaque chapitre (1846), The reflection after Mark, chapter XIV (Paris, 1846, second edition, pp. 183–185).
The whole reflection after Mark XIV, translated closely with two cuts: after the opening sentence, 'et comme aucune œuvre n'égala jamais celle du Christ, les souffrances du Christ ont aussi dépassé toutes les autres souffrances' (as no work ever equaled Christ's, his sufferings surpassed all others), and, among the aims of those who continue his mission, 'les guider dans la route éternelle du progrès'. Lamennais's 'Il' is named «Иисус»; 'la nature' becomes «телесная природа его»; the close, 'ayez confiance : c'est le dernier signe', becomes «радуйтесь: это последнее знамение» ('rejoice'). No English translation of Lamennais's Évangiles is saved.
Translation note. The passage follows the Gospel account of the Passion: “this cup” is from Matthew 26:39, the temple “made without hands” from Mark 14:58, and the false witness and the cry from Matthew 26:59–66, where the KJV has “He hath spoken blasphemy” and “He is guilty of death”.
2. Как мрак ночи открывает небесные светила, так только страдания открывают всё значение жизни.
2. As the darkness of night reveals the lights of heaven, so suffering alone reveals the full meaning of life.
From Walden · reworded by Tolstoy .
What changedThoreau’s simile is turned to another subject: “Humility like darkness reveals the heavenly lights” becomes “As the darkness of night reveals the lights of heaven, so suffering alone reveals the full meaning of life,” and humility is gone.
What Tolstoy read · Every Day with Thoreau, in The Coming DayHumility, like darkness, reveals the heavenly lights.
Source text: archive.orgThoreau’s own wordsHumility like darkness reveals the heavenly lights. The shadows of poverty and meanness gather around us, “and lo! creation widens to our view.”
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Walden (1854), ch. XVIII 'Conclusion', After 'Do not seek so anxiously to be developed, to subject yourself to many influences to be played on; it is all dissipation'.
Thoreau's simile turned to another subject. 'Humility like darkness reveals the heavenly lights' becomes 'As the darkness of night reveals the heavenly lights (небесные светила), so only sufferings reveal the whole meaning of life': the heavenly lights and the darkness are Thoreau's, the sufferings and the meaning of life Tolstoy's, and humility is gone. Thoreau's next sentence, on the shadows of poverty and meanness, may have suggested the sufferings. The Jubilee list of Tolstoy's sources names 'Every day with Thoreau', bound sheets from an unidentified book. John Page Hopps's monthly The Coming Day printed a Thoreau calendar under that title through 1898, and all five of April's Thoreau entries are in it (March 19, May 25, July 12, September 12, December 31; the April number is not on archive.org), so its sheets were probably Tolstoy's route, as February's trace of 2-24.1 proposed. No printable.
3. Без страданий не может быть духовного роста, невозможно увеличение жизни, — от этого-то страдания и сопутствуют всегда смерти. Страдание — необходимое и благодетельное условие жизни. От этого-то и говорят в народе, что бог любит того, кого посещают бедствия.
3. Without suffering there can be no spiritual growth, no increase of life is possible — and that is why suffering always accompanies death. Suffering is a necessary and beneficent condition of life. And that is why the people say that God loves those whom misfortunes visit.
4. Болезнь, лишение члена, жестокое разочарование, потеря имущества, потеря друзей кажется в первое время невозвратимой потерей. Но года проявляют глубокую врачебную силу, которая лежит в этих потерях.
4. Sickness, the loss of a limb, a cruel disappointment, the loss of property, the loss of friends seems at first an irretrievable loss. But the years reveal the deep healing power that lies in these losses.
From Compensation, in Essays, First Series · reworded by Tolstoy .
What changed“Unpaid loss, and unpayable” becomes “an irretrievable loss,” and “the deep remedial force that underlies all facts” becomes “the deep healing power that lies in these losses,” so Emerson’s law of all facts is narrowed to the losses named. †
† An intermediate translation may have made this change.
Emerson’s own wordsA fever, a mutilation, a cruel disappointment, a loss of wealth, a loss of friends, seems at the moment unpaid loss, and unpayable. But the sure years reveal the deep remedial force that underlies all facts.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Compensation, in Essays, First Series (1841), Near the end of the essay, after 'And yet the compensations of calamity are made apparent to the understanding also, after long intervals of time'.
Two sentences, close but for their ends. Emerson's list is kept, with 'illness' (Болезнь) for 'a fever' and 'loss of a limb' for 'a mutilation'; 'seems at the moment unpaid loss, and unpayable' becomes 'seems at first an irretrievable loss'. 'the sure years' becomes 'the years', and 'the deep remedial force that underlies all facts' becomes 'the deep healing force which lies in these losses' (которая лежит в этих потерях): Emerson's law of all facts is narrowed to the losses named. No printable. The Jubilee list names two Russian Emerson selections, Nakashidze's «Высшая душа» (Posrednik, 1902) and «О доверии к себе» (Posrednik, 1904), and two English ones, Garnett's Passages (1902) and Broadbent's An Emerson's Treasury (1903); none was found online, so whether a change is Tolstoy's or a translator's cannot be told.
5. Благовествование в том и состоит, что истина о жизни человека есть дверь, открытая для перехода людей от жизни стихийно-бессознательной к разумно-сознательной; так что и страдания остаются страданиями, и смерть остается смертью, но в разумном сознании они принимаются благом, — благом жизни общей, мировой, божьей, вечной, бессмертной.
5. The gospel consists precisely in this: that the truth about the life of man is a door opened for men to pass from a life elementally unconscious to one rationally conscious; so that suffering remains suffering and death remains death, but in rational consciousness they are accepted as good — the good of the life that is common, universal, God’s, eternal, immortal.
Buka.
From Кому служить? · close to the original .
Original · RussianБлаговествование в том и состоит, что истина о жизни человека есть дверь открытая для перехода людей из области жизни стихийно-бесознательной в области разумно-сознательную; так что и страдания остаются страданиями и смерть остается смертью, но в разумном сознании они принимаются благом, …
… ни другой, общей, мировой, божией, вечной, безсмертной.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Кому служить? (printed Burgas, then Moscow, 1920), pp. 109–110 or thereabouts of the Moscow printing (between the printed page numbers 105 and 111, which the scan loses in between); the sentence is broken by a page-foot note of the author's on Mark 10:27.
Arkhangelsky's sentence, closely: the good news consists in this, that the truth about man's life is a door open for people to pass from the elemental, unconscious life to the rational, conscious one, so that sufferings remain sufferings and death remains death, but in rational consciousness they are accepted as good, the good of the common, universal, divine, eternal, immortal life. Tolstoy leaves out «области» (the realm) twice and «другой» (another) before «общей». It follows directly on the passage of 4-30.5 in the same book. The 1920 text is dated 1906, and Tolstoy read the work in manuscript in 1897 and 1904 (Jubilee vol. 42 commentary), so a difference may be the author's later revision. The 1920 printing is quoted from a microfilm OCR with its errors («бесознательной» for «бессознательной»). No English translation is known.
6. Несомненно важнее, как принимает человек судьбу, нежели какова она на самом деле.
6. How a man accepts his fate is undoubtedly more important than what it really is.
From Briefe an eine Freundin · close to the original .
Original · German… und gewiß ist es fast noch wichtiger, wie der Mensch das Schicksal nimmt, als wie sein Schicksal ist.
Source text: gutenberg.orgIn English · Catherine M. A. Couper, 1849… and certainly it is far more important how we accept our fortune, than what that fortune really may be.
Source text: archive.orgTolstoy’s own version · Путь жизниНесомненно важнее, как принимает человек судьбу, нежели какова она на самом деле.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Briefe an eine Freundin (1847), letter from Burgörner, 6 September 1825, Briefe an eine Freundin, ed. Huhnhäuser (Berlin, 1921), letter of 6 September 1825; Couper (1849), vol. I, Letter XLIX, p. 195.
A clause from Wilhelm von Humboldt's letter to Charlotte Diede, closely: “and certainly it is almost more important how a man takes his fate than what his fate is.” Tolstoy drops “almost” (fast noch wichtiger), so «Несомненно важнее» (undoubtedly more important) makes Humboldt's qualified claim unqualified. Humboldt goes on to the proverb that each man makes his own fate. The Jubilee name index identifies «Гумбольдт» as Friedrich Wilhelm von Humboldt (1767–1835), the philologist and Prussian statesman. Tolstoy reprinted it in «Путь жизни» (the tolstoy block).
7. Малые страдания выводят нас из самих себя, великие же возвращают нас самим себе. Треснувший колокол издает глухой звук: разбейте его на две части — он снова издает чистый звук.
7. Small sufferings drive us out of ourselves; great ones return us to ourselves. A cracked bell gives a dull sound: break it in two — it gives a clear sound again.
Source not found yet .
Tolstoy’s own version · Мысли мудрых людей на каждый деньМалые страданья выводят нас из самих себя, великие же возвращают нас самим себе. Треснувший колокол издает глухой звук: разбейте его на две части — он снова издает звук.
Source text: tolstoy.ruRelated · Jean Paul, Das Kampaner Tal oder über die Unsterblichkeit der Seele… deren Wunde nicht eher geneset, als bis sie der Tod erweitert, wie eine zerborstene Glocke so lange den dumpfen Ton behält, bis man den Riß vergrößert …
Source text: projekt-gutenberg.orgDetails
Not found yet.
Not found in Jean Paul. Tolstoy took the thought from his own Thoughts of Wise Men (1903), 24 February (the tolstoy block), adding «чистый» (clear) to the bell's restored sound; the Jubilee vol. 40 commentary says Richter's sayings in that book came from the «Иллюстрированный настольный календарь т-ва «Просвещение» на 1902 год», a Russian desk calendar, which was not found. The bell appears in Jean Paul's Das Kampaner Tal (related block), turned the other way: those who loved too much and lost too much, “whose wound does not heal until death widens it, as a cracked bell keeps its dull tone until the crack is enlarged.” The first sentence (small sufferings lead us out of ourselves, great ones return us to ourselves) was not found.
Searched: Web searches in German («zersprungene Glocke», «kleine Leiden», «große Leiden», «zwei Stücke») and English (“cracked bell”, “small sorrows”, “break it in two” with Richter), which found only the Kampaner Tal passage; the saved Jubilee vols. 40–45.
8. Сила и благодать религии в том, что она объясняет человеку смысл его существования и его конечное назначение. Когда же (как мы все сделали это в наш век науки и умственной свободы) мы откинули все основы нравственности, вытекающей из религии, нет уже никакого средства узнать, зачем мы явились в этот мир и что нам в нем делать.
Тайна судьбы обнимает нас со всех сторон своими могущественными вопросами, и, действительно, надо совсем не думать, чтобы не чувствовать мучительную, ужасающую бессмысленность жизни. Телесные страдания, нравственное зло, боли души, счастие злых, унижение праведного, — всё это можно было бы перенести, если бы можно было понять внутренний порядок устройства мира, если бы можно было предполагать в этом провидение. Верующий радуется на свои раны, он терпеливо переносит несправедливости и насилия своих врагов; грех, даже преступления не лишают его надежды. Но для человека, в котором погашена всякая вера, зло и страдания теряют смысл, и жизнь представляется только как отвратительная шутка.
8. The strength and grace of religion lie in its explaining to man the meaning of his existence and his ultimate calling. But when (as we have all done in our age of science and intellectual freedom) we have cast off all the foundations of the morality that flows from religion, there is no longer any means of knowing why we have come into this world and what we are to do in it.
The mystery of fate enfolds us on every side with its mighty questions, and indeed one must not think at all if one is not to feel the tormenting, terrifying senselessness of life. Bodily sufferings, moral evil, the pains of the soul, the happiness of the wicked, the humiliation of the righteous — all this could be borne if one could understand the inner order of the world’s design, if one could suppose a Providence in it. The believer rejoices in his wounds; he patiently bears the injustices and violence of his enemies; sin, even crimes, do not deprive him of hope. But for a man in whom all faith has been extinguished, evil and suffering lose their meaning, and life appears only as a loathsome joke.
From Le Jardin d'Épicure · shortened by Tolstoy .
Original · FrenchC'est la force et la bonté des religions d'enseigner à l'homme sa raison d'être et ses fins dernières. Quand on a repoussé les dogmes de la théologie morale, comme nous l'avons fait presque tous en cet âge de science et de liberté intellectuelle, il ne reste plus aucun moyen de savoir pourquoi on est sur ce monde et ce qu'on y est venu faire.
Le mystère de la destinée nous enveloppe tout entiers dans ses puissants arcanes, et il faut vraiment ne penser à rien pour ne pas ressentir cruellement la tragique absurdité de vivre.
Le mal physique et le mal moral, les misères de l'âme et des sens, le bonheur des méchants, l'humiliation du juste, tout cela serait encore supportable si l'on en concevait l'ordre et l'économie et si l'on y devinait une providence.
Mais, dans un monde où toute illumination de la foi est éteinte, le mal et la douleur perdent jusqu'à leur signification et n'apparaissent plus que comme des plaisanteries odieuses et des farces sinistres.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · Alfred Allinson, 1908… almost all of us have done in this age of science and intellectual freedom, have no means left of knowing why they are in the world and what they are come there to do.
Physical evil, moral evil, the miseries of the soul and the senses, the prosperity of the wicked, the humiliation of the just man, all this would still be endurable, if we could grasp the system and economy of it all, if we could divine a providence directing the chaos.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Le Jardin d'Épicure (1894), The fragment beginning «C'est la force et la bonté des religions» (Paris, Calmann-Lévy, 1895); Allinson's translation (1908), pp. 58–59.
The whole fragment but one sentence, translated closely: Tolstoy leaves out 'C'est là, c'est dans l'absolue ignorance de notre raison d'être qu'est la racine de notre tristesse et de nos dégoûts'. 'Les dogmes de la théologie morale' becomes «все основы нравственности, вытекающей из религии» ('all the foundations of the morality that flows from religion'), 'ses ulcères' becomes «свои раны», and 'des plaisanteries odieuses et des farces sinistres' becomes one «отвратительная шутка».
Человек, живущий духовной жизнью, не может не видеть, что страдания подвигают его к желанной цели совершенствования, и для такого человека страдание теряет всю свою горечь и становится благом.
Those who live a spiritual life cannot fail to see that their sufferings move them toward the longed-for goal of perfection, and for such people suffering loses all its bitterness and becomes a good.
Translation note. The Russian italic is broken only at the commas, the second before «что», “that”; it is set here as one span.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/april/19