18Aprilапреля · 18-е апреля
Важно не количество знаний, а качество их. Можно знать очень многое, не зная самого нужного.
What matters is not the quantity of knowledge but its quality. One can know a great deal without knowing what is most needful.
1. Не стыдно и не вредно не знать. Всего знать никто не может, а стыдно и вредно притворяться, что знаешь, чего не знаешь.
1. Not knowing is neither shameful nor harmful. No one can know everything, but it is shameful and harmful to pretend that you know what you do not know.
Translation note. The Russian italic is broken only at the commas, before «что», “that”, and «чего», “what”; it is set here as one span.
2. Люди не могут знать и понимать всего того, что делается на свете, и потому суждения их о многих вещах неверны. Неведение человека бывает двоякое: одно неведение есть чистое, природное неведение, в котором люди рождаются; другое неведение — так сказать, неведение истинно-мудрого. Когда человек изучит все науки и узнает всё то, что люди знали и знают, то он увидит, что эти знания, все вместе взятые, так ничтожны, что по ним нет возможности действительно понять мир божий, и он убедится в том, что ученые люди, в сущности, всё также ничего не знают, как и простые, неученые. Но есть люди верхогляды, которые кое-чему поучились, нахватались верхушек разных наук и зазнались. Они ушли от природного неведения, но не успели дойти до истинной мудрости тех ученых, которые поняли несовершенство и ничтожество всех человеческих знаний. Эти-то люди, считающие себя умниками, и мутят мир. Они обо всем судят самоуверенно и опрометчиво и, разумеется, постоянно ошибаются. Они умеют бросать пыль в глаза, и часто люди к ним относятся с уважением, но простой народ их презирает, видя их бесполезность; они же презирают народ, считая его невежественным.
2. People cannot know and understand everything that goes on in the world, and so their judgments about many things are wrong. Man’s ignorance is of two kinds: one is the pure, natural ignorance in which people are born; the other is, so to speak, the ignorance of the truly wise. When a man has studied all the sciences and learned all that people have known and know, he will see that all this knowledge taken together is so paltry that it gives no means of truly understanding God’s world, and he will be convinced that learned people, in essence, know nothing, just as simple, unlearned people know nothing. But there are dabblers who have learned a little something, snatched up smatterings of various sciences, and grown conceited. They have left natural ignorance behind, but have not managed to reach the true wisdom of those learned men who have understood the imperfection and paltriness of all human knowledge. It is these very people, who think themselves clever, who trouble the world. They judge everything self-assuredly and rashly and, of course, are constantly mistaken. They know how to throw dust in people’s eyes, and people often treat them with respect, but the common people despise them, seeing their uselessness; and they in turn despise the people, thinking them ignorant.
From Pensées · reworded by Tolstoy .
What changedPascal’s opening, “The world is a good judge of things, for it is in natural ignorance,” is reversed: people “cannot know and understand everything,” “and so their judgments about many things are wrong”; the thought grows to about four times its length. †
† An intermediate translation may have made this change.
Original · FrenchLes sciences ont deux extrémités qui se touchent ; la première est la pure ignorance naturelle où se trouvent tous les hommes en naissant, l'autre extrémité est celle où arrivent les grandes âmes, qui, ayant parcouru tout ce que les hommes peuvent savoir, trouvent qu'ils ne savent rien et se rencontrent en cette même ignorance d'où ils étaient partis …
… ont quelque teinture de cette science suffisante …
… et font les entendus ; ceux-là troublent le monde, et jugent mal de tout. Le peuple et les habiles composent le train du monde ; ceux-là le méprisent et sont méprisés.
Source text: fr.wikisource.orgIn English · W. F. Trotter, 1910The world is a good judge of things, for it is in natural ignorance, which is man's true state.
Those between the two, who have departed from natural ignorance and not been able to reach the other, have some smattering of this vain knowledge, and pretend to be wise. These trouble the world, and are bad judges of everything.
Source text: gutenberg.orgTolstoy’s own version · Мысли мудрых людей на каждый деньНеведение человека бывает двоякое: одно неведение есть чистое, природное неведение, в котором люди рождаются; другое неведение, так сказать, неведение истинно мудрого.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Pensées, Brunschvicg 327 (Section V); Trotter 327.
B. 327, expanded to about four times its length and its opening reversed. Pascal begins 'Le monde juge bien des choses, car il est dans l'ignorance naturelle' (the world judges many things well, being in natural ignorance); the version begins «Люди не могут знать и понимать всего … и потому суждения их о многих вещах неверны» ('people cannot know everything, and so their judgments on many things are wrong'). The two ignorances follow Pascal; the learned ignorance is enlarged (all knowledge 'so slight that it cannot make God's world understood'). Pascal's 'quelque teinture de cette science suffisante, et font les entendus' becomes the «верхогляды» who 'snatched the tops of the sciences and grew conceited'; 'ceux-là troublent le monde' is kept («и мутят мир»), with judging rashly and throwing dust in people's eyes added. 'Ceux-là le méprisent et sont méprisés' becomes «простой народ их презирает, видя их бесполезность; они же презирают народ». Pascal's close, 'Ils jugent mal de toutes choses, et le monde en juge bien', is dropped. The Circle repeats Tolstoy's 1903 text with «неведение —» for «неведение,», «истинно-мудрого», and two commas; his source for that book was Orlov's Pascal (1889), not found online.
3. Если бы только одним людям разрешено было производить пищу, а всем остальным было бы запрещено это делать, или бы они были поставлены в невозможность производить пищу, то пища была бы нехороша. Это самое случилось с науками и искусствами, монополию которых присвоила одна каста, но только с той разницей, что в телесной пище не может быть очень больших отклонений от естественности; в духовной же пище могут быть самые большие отклонения.
3. If only certain people were allowed to produce food, and all the rest were forbidden to do so, or were put in a position where they could not produce food, then the food would be bad. This very thing has happened with the sciences and the arts, whose monopoly one caste has appropriated, with only this difference: that in bodily food there cannot be very great departures from what is natural, while in spiritual food there can be the very greatest departures.
4. Мудрость — предмет великий и обширный, она требует всего свободного времени, которое может быть посвящено ей. С каким бы количеством вопросов ты ни успел справиться, тебе все-таки придется промучиться над множеством вопросов, подлежащих исследованию и решению. Эти вопросы так обширны, так многочисленны, что требуют отстранения из сознания всего излишнего для того, чтобы предоставить полный простор работе ума. Тратить ли мне свою жизнь на одни слова? А часто бывает, что ученые больше думают о разговорах, нежели о жизни. Заметь, какое зло порождает чрезмерное мудрствование и как оно может быть опасно для истины.
4. Wisdom is a great and vast subject; it requires all the free time that can be devoted to it. However many questions you may have managed to deal with, you will still have to toil over a multitude of questions that call for inquiry and solution. These questions are so vast, so numerous, that they require everything superfluous to be removed from consciousness, so as to give the work of the mind full scope. Am I to spend my life on words alone? And yet it often happens that scholars think more about talk than about life. Note what evil excessive subtlety breeds, and how dangerous it can be to the truth.
From Epistulae morales ad Lucilium · joined by Tolstoy from several places .
Original · LatinMagna et spatiosa res est sapientia; vacuo illi loco opus est; …
Quamcumque partem rerum humanarum divinarumque conprenderis, ingenti copia quaerendorum ac discendorum fatigaberis. Haec tam multa, tam magna ut habere possint liberum hospitium, supervacua ex animo tollenda sunt.
Sic effectum est ut diligentius loqui scirent quam vivere.
Audi quantum mali faciat nimia subtilitas et quam infesta veritati sit.
Source text: thelatinlibrary.comIn English · Richard Mott Gummere, 1920Wisdom is a large and spacious thing. It needs plenty of free room.
Thus, whatever phase of things human and divine you have apprehended, you will be wearied by the vast number of things to be answered and things to be learned. And in order that these manifold and mighty subjects may have free entertainment in your soul, you must remove therefrom all superfluous things.
… the result is that they know more about careful speaking than about careful living.
Let me tell you what evils are due to over-nice exactness, and what an enemy it is of truth!
Source text: en.wikisource.orgTolstoy’s own version · Путь жизниМудрость — предмет великий и обширный, она требует всего свободного времени, которое может быть посвящено ей.
Заметь, какое зло порождает чрезмерное мудрствование и как оно может быть опасно для истины.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Epistulae morales ad Lucilium, 88.33, 35, 39, 42–43.
Joined from five places in Letter 88, on liberal studies. §33: "Wisdom is a large and spacious thing. It needs plenty of free room" (Tolstoy: «она требует всего свободного времени», all the free time). §35: whatever part of things human and divine you grasp, "you will be wearied by the vast number of things to be answered and things to be learned", and to give them room "you must remove therefrom all superfluous things" (Tolstoy: «отстранения из сознания всего излишнего для того, чтобы предоставить полный простор работе ума»). §39: "and wear my life away upon syllables?" (aetatem in syllabis conteram) becomes «Тратить ли мне свою жизнь на одни слова?» (words for syllables). §42: of the philosophers, "they know more about careful speaking than about careful living" becomes «ученые больше думают о разговорах, нежели о жизни» (the learned think more of talk than of life). §43: "what evils are due to over-nice exactness" (nimia subtilitas) becomes «чрезмерное мудрствование». Left out: Seneca's questions about time and the soul (§§33–34) and his examples of useless learning (§§36–41). The Russian intermediary was not found. Tolstoy printed the same Russian again in «Путь жизни» (1910).
5. Методическая болтовня высших училищ зачастую есть только общее соглашение уклоняться от решения трудно разрешимых вопросов, придавая словам неясный, изменчивый смысл, потому что удобное и большей частью равнодушное «не знаю» неохотно выслушивается в академиях.
5. The methodical chatter of the higher schools is often only a general agreement to evade the resolution of hard questions by giving words a vague, shifting meaning, because the convenient and, for the most part, indifferent “I do not know” is heard unwillingly in the academies.
Kant.
From Träume eines Geistersehers, erläutert durch Träume der Metaphysik · reworded by Tolstoy .
What changed“The variable meaning of words” becomes “a vague, shifting meaning,” and the comfortable and “ofttimes reasonable” “I do not know” becomes “for the most part, indifferent.” *
* Possibly Tolstoy’s misreading.
Original · GermanDas methodische Geschwätz der hohen Schulen ist oftmals nur ein Einverständnis, durch veränderliche Wortbedeutungen einer schwer zu lösenden Frage auszuweichen, weil das bequeme und mehrenteils vernünftige: ich weiß nicht, auf Akademien nicht leichtlich gehört wird.
Source text: archive.orgIn English · E. F. Goerwitz, 1900The methodical talk of learned institutions is often simply an agreement to beg a question which is difficult to solve, by the variable meaning of words. For we seldom hear at academies the comfortable and ofttimes reasonable " I do not know."
Source text: archive.orgTolstoy’s own version · Путь жизниМетодическая болтовня высших училищ зачастую есть только общее соглашение уклоняться от решения трудно разрешимых вопросов, придавая словам изменчивый смысл, потому что удобное и большей частью разумное «не знаю» неохотно выслушивается в академиях.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Träume eines Geistersehers, erläutert durch Träume der Metaphysik (1766), Part I, ch. 1, as excerpted in Raoul Richter, Kant-Aussprüche (1901), Kant-Aussprüche no. 6 (Richter's register: Hartenstein II, 327); Goerwitz (1900), Part I, ch. I, p. 41.
Kant's sentence, with one word reversed. Kant: the methodical chatter of the universities is often only an agreement to evade a hard question by shifting meanings of words, because the comfortable and “mostly reasonable” (mehrenteils vernünftige) “I do not know” is not readily heard in academies. The Circle has «удобное и большей частью равнодушное «не знаю»» (the comfortable and mostly indifferent “I don't know”), and adds «неясный» (unclear) to the “shifting” meanings. In «Путь жизни» (the tolstoy block) the same translation reads «большей частью разумное» (mostly reasonable), Kant's word, and has «изменчивый смысл» without «неясный»; so «равнодушное» is probably a misreading or slip in the Circle.
Translation note. Kant wrote “for the most part reasonable” (vernünftige), and The Path of Life prints this translation with «разумное», “reasonable”; the Circle’s «равнодушное», “indifferent”, is probably a misreading.
6. Истине приходится преодолевать тысячу препятствий, чтобы невредимо добраться до бумаги и с бумаги снова до головы. Лжецы — самые слабые враги истины. Самые опасные враги истины — это, во-первых, восторженный писатель, говорящий о всех вещах и рассматривающий все вещи, как иные люди, когда они подвыпили; во-вторых, это человек, считающий себя знатоком людей, который в каждом поступке человека видит или хочет видеть отраженною всю его жизнь, и, наконец, добродетельный, благочестивый человек, всему верящий из почтения, ничего не исследующий из выученного им до пятнадцати лет и строящий то немногое, что он подвергает исследованию на неисследованном основании. Вот эти-то люди — самые опасные враги истины.
6. Truth has to overcome a thousand obstacles to reach paper unharmed, and from paper to reach a head again. Liars are the weakest enemies of truth. The most dangerous enemies of truth are, first, the enthusiastic writer, who talks of all things and looks at all things as some people do when they are tipsy; second, the man who considers himself a judge of men, who in every act of a man sees, or wants to see, his whole life reflected; and finally, the virtuous, pious man who believes everything out of reverence, examines nothing of what he learned before the age of fifteen, and builds the little that he does examine on an unexamined foundation. These, then, are the most dangerous enemies of truth.
From Vermischte Schriften, vol. I · shortened by Tolstoy .
Original · GermanDie Wahrheit hat tauſend Hinderniffe zu uͤberwinden, um unbeſchaͤdigt zu Papier zu kommen, und von Papier wieder zu Kopf. Die Luͤgner find ihre ſchwaͤchſten Feinde. Der enthuſiaſtiſche Schrifiſteller, der von allen Dingen ſpricht, und alle Dinge anſieht, wie andere ehrliche Leute, wenn ſie einen Hieb haben; ferner, der fuperfeine erkuͤnſtelte Menſchenkenner, der in jeder Handlung eines Mannes, wie Engel in einer Monade, ſein ganzes Leben ſich abſpiegeln ſieht und ſehen will; der gute fromme Mann, der uͤberall aus Reſpect glaubt, nichts unterſucht, was er vor dem funfzehnten Jahre gelernt hat, und ſein bischen unterſuchtes auf ununter— ſuchtem Grund baut — das ſind gefaͤhr— liche Feinde der Wahrheit.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Vermischte Schriften, vol. I (1800), Bemerkungen vermischten Inhalts, 1: Philosophische Bemerkungen, Vermischte Schriften I (Göttingen, 1800), Philosophische Bemerkungen, pp. 171–172 or thereabouts (the scan's page numbers are misread here).
Lichtenberg's remark, with a few phrases cut. Kept: truth has a thousand obstacles to overcome to reach paper unharmed and from paper the head again; liars are its weakest enemies; its dangerous enemies are the enthusiastic writer who speaks of all things and looks at them as other people do “when they have had a drop” (wenn sie einen Hieb haben), the judge of men who sees a man's whole life mirrored in each of his acts, and the good pious man who believes everything out of respect, examines nothing he learned before fifteen, and builds his little examined on unexamined ground. Cut: “honest” (ehrliche) of the people who drink; “superfine, artificial” (superfeine erkünstelte) of the judge of men, and his comparison “like angels in a monad” (wie Engel in einer Monade). Tolstoy sharpens the contrast: Lichtenberg ends “these are dangerous enemies of truth” (das sind gefährliche Feinde der Wahrheit); Tolstoy calls them «самые опасные враги истины» (the most dangerous enemies of truth), twice, against the liars as the weakest. The OCR reads “Hinderniffe” for “Hindernisse” and “Schrifiſteller” for “Schriftsteller”. Tolstoy's listed source, Lichtenberg's Ausgewählte Schriften (Leipzig, 1879), is mis-scanned on archive.org (December's finding), so the first edition of the Vermischte Schriften (Göttingen, 1800) stands in for it; the Jubilee vol. 42 commentary records that on 20 February 1905 Tolstoy and F. A. Strakhov corrected the Circle's Lichtenberg thoughts, Tolstoy dictating his own translation of some. No public-domain English was found.
7. Самыми горячими защитниками всякой науки, не выносящими малейшего косого взгляда на нее, бывают обыкновенно такие личности, которые недалеко ушли в ней и тайно сознают за собой этот недостаток.
7. The most ardent defenders of any science, who cannot bear the slightest look askance at it, are usually those persons who have not gone far in it and are secretly conscious of this shortcoming in themselves.
From Vermischte Schriften, vol. I · close to the original .
Original · GermanDie hitzigſten Vertheidiger einer Wiſ— ſenſchaft, die nicht den geringſten ſcheelen Seitenblick auf dieſelbe vertragen koͤnnen, ſind gemeiniglich ſolche Perſonen, die es nicht ſehr weit in derſelben gebracht haben, und ſich dieſes Mangels heimlich be— wußt ſind.
Source text: archive.orgTolstoy’s own version · На каждый деньСамыми горячими защитниками всякой науки, не выносящими ни малейшего косого взгляда на нее, бывают обыкновенно такие люди, которые не только недалеко ушли в науке, но и не знают хорошенько, в чем сущность всякой науки.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Vermischte Schriften, vol. I (1800), Bemerkungen vermischten Inhalts, 4: Beobachtungen über den Menschen, Vermischte Schriften I (Göttingen, 1800), p. 207.
Lichtenberg's sentence, closely: the hottest defenders of a science, who cannot bear the slightest sidelong glance at it, are commonly people who have not got very far in it and are secretly aware of the lack. Tolstoy writes «всякой науки» (any science) for “einer Wissenschaft” (a science). In «На каждый день» (the tolstoy block), signed «По Лихтенбергу», he changed the end: such people «не только недалеко ушли в науке, но и не знают хорошенько, в чем сущность всякой науки» (have not only not got far in science, but do not know well what the essence of any science is), and dropped the secret awareness. Tolstoy's listed source, Lichtenberg's Ausgewählte Schriften (Leipzig, 1879), is mis-scanned on archive.org (December's finding), so the first edition of the Vermischte Schriften (Göttingen, 1800) stands in for it; the Jubilee vol. 42 commentary records that on 20 February 1905 Tolstoy and F. A. Strakhov corrected the Circle's Lichtenberg thoughts, Tolstoy dictating his own translation of some. No public-domain English was found.
8. Культура — это фанера, которой чаще бывает покрыто невежество, чем просвещение.
8. Culture is a veneer that more often covers ignorance than enlightenment.
Source not found yet .
Not found yet.
The English was not found. The nearest found are two phrases in the journal: 'a veneer of respectability', in an aphorism signed 'L. A. M.' (October–November 1898), on customs that age and numbers make respectable, and 'veneers of culture', in an article of 1906–07 on the grades of society; neither says that culture covers ignorance.
Searched: The saved archive.org scans of the journal (vols. II no. 1, III–VI, XIV–XVI, XIX–XXII) and, read but not kept, the IAPSOP PDFs of all 56 issues online from March 1897 to August 1905, for 'veneer', 'varnish', and 'culture' near 'ignorance'; archive.org full-text search for 'culture is a veneer'. Jubilee vols. 40, 42 and 45 have no other version. Issues of vols. VII–X (1892–97) and XIII (1899–1901), and many of vols. XI–XVI, are not online; the Jubilee list gives Tolstoy's run of the journal as 1894–1904.
9. Ученый, ничего не производящий, подобен туче, не дающей дождя.
9. A learned man who produces nothing is like a cloud that gives no rain.
Source not found yet .
Not found yet.
No source found for 'a scholar who produces nothing is like a cloud that gives no rain'. The image is an Arabic and Persian commonplace: Saadi has 'a learned man without works is a bee without honey' (Gulistan VIII; Conway p. 128), and al-Maraghi's commentary on the Qur'an (on Arabic Wikisource) quotes Ibn al-Muqaffa' that words without deeds are 'a cloud without rain'; neither has this wording. T. Tolstaya's «Восточная мудрость» (Посредник, 1903), in the Jubilee source list, is the likely Russian intermediary for the unsigned Eastern sayings; no online copy was found.
Searched: Thoughts of Wise Men (1903) (Jubilee vol. 40); Conway's Sacred Anthology (the sections on knowledge and learning); the Gulistan in Gladwin's and in James Ross's English; d'Herbelot; Palmer's Oriental Mysticism; Southgate (both); Arabic Wikisource for the phrases 'cloud without rain' and 'scholar without deeds'.
10. Плохи, главным образом, те писатели, которые свои непосредственные мысли тщатся выразить словами, подходящими для мыслей, хорошо продуманных. Если бы они не делали этого, а высказывали бы свои мысли соответствующими словами, они всегда вносили бы свою часть, содействующую улучшению целого, и были бы достойны внимания.
10. The bad writers are chiefly those who strive to express their immediate thoughts in words suited to thoughts well considered. If they did not do this, but expressed their thoughts in words that fit them, they would always contribute their share toward the improvement of the whole and would be worthy of attention.
From Vermischte Schriften, vol. I · close to the original .
Original · GermanSchlechte Schriftſteller find hauptſaͤch⸗ lich diejenigen, die ihre einfaͤltigen Ge— danken mit Worten der guten zu ſagen trachten; konnten fie, was fie denken, mit angemeſſenen Worten ſagen, ſo wuͤrden ſie allezeit zum Beſten des Ganzen etwas beytragen und fuͤr den Beobachter merk— wuͤrdig ſeyn.
Source text: archive.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Vermischte Schriften, vol. I (1800), Bemerkungen vermischten Inhalts, 8: Aesthetische Bemerkungen, Vermischte Schriften I (Göttingen, 1800), Aesthetische Bemerkungen, pp. 291–293 or thereabouts (the scan's page numbers are misread here).
Lichtenberg's remark, closely: bad writers are chiefly those who try to say their simple thoughts in the words of good ones; could they say what they think in fitting words, they would always contribute something to the good of the whole and be noteworthy to the observer. Tolstoy renders “their simple-minded thoughts” (ihre einfältigen Gedanken) «свои непосредственные мысли» (their immediate thoughts), “in the words of good ones” (mit Worten der guten) «словами, подходящими для мыслей, хорошо продуманных» (in words fit for well-considered thoughts), and “noteworthy to the observer” «достойны внимания» (worthy of attention). Tolstoy's listed source, Lichtenberg's Ausgewählte Schriften (Leipzig, 1879), is mis-scanned on archive.org (December's finding), so the first edition of the Vermischte Schriften (Göttingen, 1800) stands in for it; the Jubilee vol. 42 commentary records that on 20 February 1905 Tolstoy and F. A. Strakhov corrected the Circle's Lichtenberg thoughts, Tolstoy dictating his own translation of some. No public-domain English was found.
Для истинного знания вреднее всего употребление понятий и слов не вполне ясных. А это-то самое и делают мнимые ученые, придумывая для неясного понятия неясные, несуществующие, выдуманные слова.
What is most harmful of all to true knowledge is the use of concepts and words that are not fully clear. And this is just what sham scholars do, devising for an unclear concept unclear, nonexistent, invented words.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/april/18