The week’s reading, after March 24Недельное чтение после 24 марта

The Coffeehouse of SuratСуратская кофейная

Суратская кофейная

Tolstoy’s own version (1887) of Bernardin de Saint-Pierre’s tale “Le Café de Surate” (1790), close to the French in some passages and changed in many; the Circle’s text differs from his of 1887 in thirteen paragraphs.

Была в индийском городе Сурате кофейная. И сходились туда из разных земель проезжие и иностранцы и часто беседовали.

In the Indian city of Surat there was a coffeehouse. And travelers and foreigners from different lands gathered there and often talked together.

Зашел туда раз персидский ученый богослов. Он всю жизнь изучал сущность божества и читал и писал о том книги. Долго думал, читал и писал он о боге, зашел у него ум за разум, спуталось у него всё в голове, и дошел он до того, что перестал верить в бога.

Once a learned Persian theologian came in there. All his life he had studied the essence of the Deity, and read and written books about it. Long did he think and read and write about God; his wits went astray, everything got tangled in his head, and he came to the point where he stopped believing in God.

Узнал про это царь и изгнал его из персидского царства.

The king learned of this and banished him from the kingdom of Persia.

Так-то, всю жизнь рассуждая о первой причине, запутался несчастный богослов и, вместо того, чтобы понять, что у него уже не стало разума, стал думать, что не стало больше высшего разума, управляющего миром.

So it was that, reasoning all his life about the first cause, the unhappy theologian got himself entangled, and instead of understanding that he no longer had any reason, he began to think that there was no longer any higher reason governing the world.

Был у этого богослова раб африканец, ходивший за ним повсюду. Когда богослов вошел в кофейную, африканец остался на дворе, за дверью, и сел на камень на припеке солнца; он сидел и отгонял от себя мух. А сам богослов лег на диван в кофейной и велел подать себе чашку опиума. Когда он выпил чашку и опиум начал расшевеливать его мозг, он обратился к своему рабу.

This theologian had an African slave who followed him everywhere. When the theologian went into the coffeehouse, the African stayed outside in the yard, beyond the door, and sat down on a stone in the full blaze of the sun; he sat there driving the flies away. The theologian himself lay down on a divan in the coffeehouse and called for a cup of opium. When he had drunk the cup and the opium began to stir his brain, he turned to his slave.

— Что, раб презренный, — сказал богослов, — скажи мне как ты думаешь: есть бог или нет?

“Well, contemptible slave,” said the theologian, “tell me what you think: is there a God or not?”

— Разумеется, есть! — сказал раб и тотчас достал из-за пояса маленького деревянного идола. — Вот, — сказал раб, — вот тот бог, который меня хранит с тех пор, как я живу на свете. Бог этот сделан из сука того самого священного дерева, которому поклоняются все в нашей стране.

“Of course there is!” said the slave, and at once took a little wooden idol from his belt. “Here,” said the slave, “here is the god who has watched over me ever since I came into the world. This god is made from a bough of that very sacred tree that everyone in our country worships.”

Услыхали этот разговор между богословом и рабом бывшие в кофейной и удивились.

Those who were in the coffeehouse heard this conversation between the theologian and the slave and were astonished.

Удивительным показался им вопрос господина и еще более удивительным ответ раба.

The master’s question seemed astonishing to them, and the slave’s answer more astonishing still.

Один брамин, слышавший слова раба, обратился к нему и сказал:

A Brahmin who had heard the slave’s words turned to him and said:

— Несчастный безумец! разве можно думать, чтобы бог мог находиться за поясом у человека? Бог есть один — Брама. И этот Брама больше всего мира, потому что он сотворил весь мир. Брама есть единый, великий бог, тот бог, которому построены храмы на берегах реки Гангеса, тот бог, которому служат его единственные жрецы — брамины. Одни эти жрецы знают истинного бога. Прошло уже сто двадцать тысяч лет, и сколько ни было переворотов в мире, жрецы эти остаются такими же, какими были всегда, потому что Брама, единый, истинный бог, покровительствует им.

“Wretched madman! Can anyone think that God could be tucked in a man’s belt? There is one God — Brahma. And this Brahma is greater than the whole world, because he created the whole world. Brahma is the one great God, the God to whom temples are built on the banks of the river Ganges, the God served by his only priests, the Brahmins. These priests alone know the true God. A hundred and twenty thousand years have passed already, and however many upheavals there have been in the world, these priests remain what they have always been, because Brahma, the one true God, favors them.”

Так сказал брамин, думая убедить всех; но бывший тут же еврейский меняла возразил ему.

So said the Brahmin, thinking to convince everyone; but a Jewish money changer who was there too contradicted him.

— Нет, — сказал он. — Храм истинного бога не в Индии!.. И бог покровительствует не касте браминов! Истинный бог есть бог не браминов, а бог Авраама, Исаака и Иакова. И покровительствует истинный бог только одному своему народу израильскому. Бог с начала мира не переставая любил и любит один наш народ. И если теперь и рассеян наш народ по земле, то это только испытание, а бог, как и обещал, соберет опять народ свой в Иерусалим, с тем чтобы, восстановив чудо древности, Иерусалимский храм, поставить израиля владыкой над всеми народами.

“No,” he said. “The temple of the true God is not in India!… And it is not the caste of the Brahmins that God favors! The true God is not the God of the Brahmins but the God of Abraham, Isaac, and Jacob. And the true God favors only his own people, Israel. From the beginning of the world God has loved our people alone, without ceasing, and loves them still. And if our people are now scattered over the earth, that is only a trial; and God, as he promised, will gather his people again in Jerusalem, so that, having restored the wonder of antiquity, the Temple of Jerusalem, he may set Israel as ruler over all nations.”

Так сказал еврей и заплакал. Он хотел продолжать речь, но бывший тут итальянец перебил его.

So said the Jew, and he began to weep. He wanted to go on speaking, but an Italian who was there interrupted him.

— Неправду вы говорите, — сказал итальянец еврею. — Вы приписываете богу несправедливость. Бог не может любить один народ больше других. Напротив, если он даже и покровительствовал прежде израилю, то вот уже 1800 лет прошло с тех пор, как бог разгневался и в знак своего гнева прекратил существование его и рассеял этот народ по земле, так что вера эта не только не распространяется, но только кое-где остается. Бог не оказывает предпочтения никакому народу, а призывает всех тех, которые хотят спастись, в лоно единой римско-католической церкви, вне которой нет спасения.

“What you say is not true,” said the Italian to the Jew. “You ascribe injustice to God. God cannot love one people more than others. On the contrary, even if he did favor Israel once, 1,800 years have already gone by since God grew angry, and as a sign of his anger put an end to its existence and scattered this people over the earth, so that this faith not only does not spread but survives only here and there. God shows preference to no people, but calls all those who wish to be saved into the bosom of the one Roman Catholic Church, outside which there is no salvation.”

Так сказал итальянец. Но бывший тут протестантский пастор, побледнев, отвечал католическому миссионеру:

So said the Italian. But a Protestant pastor who was there turned pale and answered the Catholic missionary:

— Как можете вы говорить, что спасение возможно только в вашем исповедании? Знайте же, что спасены будут только те, которые, по Евангелию, будут служить богу в духе и истине по закону Иисуса.

“How can you say that salvation is possible only in your confession? Know, then, that only those will be saved who, according to the Gospel, serve God in spirit and in truth, by the law of Jesus.”

Тогда турок, служивший в суратской таможне, который тут же сидел, куря трубку с важным видом, обратился к обоим христианам.

Then a Turk who served in the Surat customhouse, and who was sitting right there smoking a pipe with an air of importance, turned to the two Christians.

— Напрасно вы так уверены в истине своей римской веры, — сказал он. — Ваша вера уже около шестисот лет тому назад заменена истинною верой Магомета. И, как вы сами видите, истинная вера Магомета всё больше и больше распространяется и в Европе, и в Африке, и в Азии, и даже в просвещенном Китае. Вы сами признаете, что евреи отвержены богом, и доказательством тому приводите то, что евреи в унижении и вера их не распространяется. Признайте же истинность веры Магомета, потому что она находится в величии и постоянно распространяется. Спасутся только верующие в последнего пророка божия, Магомета. И то только последователи Омара, а не Али, так как последователи Али — неверные.

“You are wrong to be so sure of the truth of your Roman faith,” he said. “Some six hundred years ago already your faith was replaced by the true faith of Muhammad. And, as you see for yourselves, the true faith of Muhammad spreads more and more, in Europe, and in Africa, and in Asia, and even in enlightened China. You yourselves acknowledge that the Jews are rejected by God, and as proof of it you cite the fact that the Jews live in humiliation and their faith does not spread. Acknowledge, then, the truth of the faith of Muhammad, for it dwells in greatness and is constantly spreading. Only those who believe in God’s last prophet, Muhammad, will be saved. And even then only the followers of Omar, not of Ali, since the followers of Ali are infidels.”

При этих словах персидский богослов, принадлежащий к секте Али, хотел возразить. Но в кофейной в это время поднялся великий спор между всеми бывшими тут иностранцами разных вер и исповеданий. Были тут христиане абиссинские, индийские ламы, измаилиты и огнепоклонники.

At these words the Persian theologian, who belonged to the sect of Ali, wanted to object. But at that moment a great dispute arose in the coffeehouse among all the foreigners there, of different faiths and confessions. There were Abyssinian Christians there, Indian lamas, Ishmaelites, and fire-worshipers.

Все спорили о сущности бога и о том, как нужно почитать его. Каждый утверждал, что только в его стране знают истинного бога и знают, как надо почитать его.

They all argued about the essence of God and about how he ought to be revered. Each maintained that only in his own country did people know the true God and know how he should be revered.

Все спорили, кричали. Один только бывший тут китаец, ученик Конфуция, сидел смирно в углу кофейной и не вступал в спор. Он пил чай, слушал, что говорили, но сам молчал:

They all argued and shouted. Only a Chinese man who was there, a disciple of Confucius, sat quietly in a corner of the coffeehouse and took no part in the dispute. He drank tea and listened to what was said, but kept silent himself.

Турок, заметив его среди спора, обратился к нему и сказал:

The Turk, noticing him in the midst of the dispute, turned to him and said:

— Поддержи хоть ты меня, добрый китаец. Ты молчишь, но ты мог бы сказать кое-что в мою пользу. Я знаю, что у вас, в Китае, вводятся теперь разные веры. Ваши торговцы не раз говорили мне, что ваши китайцы из всех других вер считают магометанскую самой лучшей и охотно принимают ее. Поддержи же мои слова и скажи, что ты думаешь об истинном боге и его пророке.

“Back me up, you at least, good man of China. You are silent, but you could say a thing or two in my favor. I know that in your country, in China, various faiths are now being introduced. Your merchants have told me more than once that of all the other faiths your Chinese people consider the Muslim faith the best and readily accept it. So back up my words, and say what you think of the true God and his prophet.”

— Да, да, скажи, что ты думаешь, — обратились к нему и другие.

“Yes, yes, say what you think,” the others said to him too.

Китаец, ученик Конфуция, закрыл глаза, подумал и потом, открыв их, выпростал руки из широких рукавов своей одежды, сложил их на груди и заговорил тихим и спокойным голосом.

The Chinese man, the disciple of Confucius, closed his eyes, thought for a while, and then, opening them, drew his hands out of the wide sleeves of his robe, folded them on his breast, and began to speak in a quiet, calm voice.

————

— Господа, — сказал он, — мне кажется, что самолюбие людей более всего другого мешает их согласию в деле веры. Если вы потрудитесь меня выслушать, я объясню вам это примером.

“Gentlemen,” he said, “it seems to me that people’s self-love, more than anything else, hinders their agreement in matters of faith. If you will take the trouble to hear me out, I will explain this to you by an example.”

Я выехал из Китая в Сурат на английском пароходе, обошедшем вокруг света. По пути мы пристали к восточному берегу острова Суматры, чтобы набрать воды. В полдень мы сошли на землю и сели на берегу моря в тени кокосовых пальм, недалеко от деревни жителей острова. Нас сидело несколько человек из различных земель.

I set out from China for Surat on an English steamer that went around the world. On the way we put in at the eastern shore of the island of Sumatra to take on water. At noon we went ashore and sat down on the seashore in the shade of coconut palms, not far from a village of the islanders. There were several of us sitting there, from different lands.

Пока мы сидели, к нам подошел слепой.

While we were sitting there, a blind man came up to us.

Человек этот ослеп, как мы узнали после, оттого, что слишком долго и упорно смотрел на солнце, потому что захотел понять, что такое солнце. Он хотел это узнать, чтобы завладеть светом солнца.

This man had gone blind, as we learned afterward, from looking at the sun too long and too persistently, because he wanted to understand what the sun was. He wanted to know this in order to take possession of the sun’s light.

Бился он долго, пускал в дело все науки: хотелось ему захватить несколько лучей солнца, поймать их и закупорить в бутылку.

He struggled long and put all the sciences to work: he wanted to seize a few of the sun’s rays, catch them, and cork them up in a bottle.

Долго он бился и всё смотрел на солнце и ничего не мог сделать, а сделалось с ним только то, что от солнца у него заболели глаза, и он ослеп.

Long he struggled, and kept looking at the sun, and could do nothing; and all that happened to him was that the sun made his eyes ache, and he went blind.

Тогда он сказал себе:

Then he said to himself:

— Свет солнечный не жидкость, потому что если бы он был жидкостью, то можно было бы переливать его и он колебался бы от ветра, как вода. Свет солнечный тоже не огонь, потому что если б это был огонь, он бы тух в воде. Свет тоже не дух, потому что он виден, и не тело, потому что нельзя им двигать. А так как свет солнечный не жидкость, не огонь, не дух, не тело, то свет солнечный — ничто.

“Sunlight is not a liquid, because if it were a liquid, it could be poured from one vessel to another, and it would ripple in the wind like water. Nor is sunlight fire, because if it were fire, it would go out in water. Nor is light a spirit, because it is seen; nor a body, because it cannot be moved. And since sunlight is not a liquid, not fire, not spirit, not body, sunlight is nothing.”

Так он рассудил, и в одно время оттого, что всё смотрел на солнце и всё думал о нем, потерял и зрение и разум.

So he reasoned, and from always looking at the sun and always thinking about it, he lost his sight and his reason at one and the same time.

Когда же он стал совсем слеп, тогда уже совершенно уверился в том, что солнца нет.

And when he had gone completely blind, then he became fully convinced that there was no sun.

С этим слепцом подошел и его раб. Он посадил своего господина в тень кокосового дерева, поднял с земли кокосовый орех и стал из него делать ночник. Он сделал светильню из волокна кокосового, выжал из ореха масло в скорлупу и обмакнул в него светильню.

Along with this blind man came his slave. He sat his master down in the shade of a coconut tree, picked up a coconut from the ground, and began to make a night lamp of it. He made a wick of coconut fiber, pressed oil from the nut into the shell, and dipped the wick in it.

Пока раб делал свой ночник, слепой, вздохнув, сказал ему:

While the slave was making his lamp, the blind man sighed and said to him:

— Ну, что, раб, правду я тебе сказал, что нет солнца? Видишь, как темно. А говорят — солнце... Да и что такое солнце?

“Well, slave, didn’t I tell you the truth, that there is no sun? You see how dark it is. And yet they talk of the sun… And what is the sun, anyway?”

— А не знаю я, что такое солнце, — сказал раб. — Мне нет до него дела. А вот свет знаю. Вот я сделал ночник: мне и будет светло, и тебе могу им службу оказать и всё найти в своем шалаше.

“Well, I don’t know what the sun is,” said the slave. “It’s no concern of mine. But light, now, I do know. Here, I’ve made a night lamp: I’ll have light, and I can serve you with it too, and find everything in my hut.”

И раб взял в руку свою скорлупу. «Вот, говорит, мое солнце».

And the slave took his shell in his hand. “Here,” he says, “is my sun.”

Тут же сидел хромой с костылем. Он услыхал это и засмеялся.

A lame man with a crutch was sitting nearby. He heard this and laughed.

— Ты, видно, от рождения слеп, — сказал он слепому, — что не знаешь, что такое солнце. Я тебе скажу, что оно такое: солнце — огненный шар, и шар этот каждый день выходит из моря и каждый вечер садится в горах нашего острова; это мы все видим, и ты бы видел, если бы был зрячий.

“You must have been blind from birth,” he said to the blind man, “not to know what the sun is. I’ll tell you what it is: the sun is a ball of fire, and every day this ball comes up out of the sea and every evening it sets in the mountains of our island; we all see this, and you would see it too if you had your sight.”

Рыбак, сидевший тут же, услыхал эти слова и сказал хромому:

A fisherman sitting nearby heard these words and said to the lame man:

— И видно же, что ты нигде не был дальше твоего острова. Если бы ты был не хром да поездил бы по морю, ты бы знал, что солнце садится не в горах нашего острова, а как выходит из моря, так вечером опять и садится в море. Я говорю верно, потому что каждый день вижу это своими глазами.

“It’s plain to see you’ve never been anywhere beyond your island. If you weren’t lame and had done some traveling by sea, you’d know that the sun sets not in the mountains of our island, but, just as it comes up out of the sea, so in the evening it goes down into the sea again. What I say is true, because I see it every day with my own eyes.”

Услыхал это индеец.

An Indian heard this.

— Удивляюсь, — сказал он, — как может умный человек говорить такие глупости. Разве возможно, чтобы огненный шар спускался в воду и не потухал? Солнце вовсе не огненный шар, а солнце — божество, божество это называется Дэва. Божество это ездит на колеснице по небу вокруг золотой горы Мерува.

“I am astonished,” he said, “that an intelligent man can talk such nonsense. Is it possible for a ball of fire to go down into the water and not go out? The sun is not a ball of fire at all; the sun is a deity, and this deity is called Deva. This deity rides in a chariot across the sky around the golden mountain Meru.

— Бывает, что злые змеи Рагу и Кету нападают на Дэва и проглатывают его, и тогда делается темно. Но жрецы наши молятся о том, чтобы божество освободилось, и тогда оно освобождается. Только такие невежественные люди, как вы, никогда не ездившие дальше своего острова, могут воображать, что солнце светит только на их остров.

“At times the evil serpents Rahu and Ketu attack Deva and swallow him, and then it grows dark. But our priests pray for the deity to be set free, and then it is set free. Only such ignorant people as you, who have never traveled beyond their own island, can imagine that the sun shines only on their island.”

Тогда заговорил бывший тут же хозяин египетского судна.

Then the master of an Egyptian ship, who was there too, spoke up.

— Нет, — сказал он, — и это неправда: солнце не божество и не ходит только вокруг Индии и ее золотой горы. Я много плавал и по Черному морю и по берегам Аравии, был и на Мадагаскаре и на Филиппинских островах, — солнце освещает все земли, а не одну Индию; оно не ходит кругом одной горы, но оно встает у берегов Японии и потому и острова те называются Я пен, то есть на их языке, рождение солнца, и садится оно далеко-далеко на западе, за островами Англии. Я это хорошо знаю, потому что и сам видел много и слышал много от деда. А дед мой плавал до самых краев моря.

“No,” he said, “that is not true either: the sun is not a deity, and it does not travel only around India and its golden mountain. I have sailed a great deal, both on the Black Sea and along the coasts of Arabia; I have been to Madagascar and to the Philippine Islands — the sun lights all lands, not India alone; it does not go around one mountain, but rises off the shores of Japan, and that is why those islands are called Ya pen, that is, in their language, the birth of the sun; and it sets far, far away in the west, beyond the islands of England. I know this well, because I have seen a great deal myself and heard a great deal from my grandfather. And my grandfather sailed to the very ends of the sea.”

Он хотел еще говорить, но английский матрос нашего корабля перебил его.

He wanted to say more, but an English sailor from our ship interrupted him.

— Нет земли, кроме Англии, — сказал он, — где бы лучше знали о том, как ходит солнце. Солнце, мы все это знаем в Англии, нигде не встает и нигде не ложится. А оно ходит беспрестанно вокруг земли. Мы это хорошо знаем, потому что сами вот только что обошли вокруг земли и нигде не натолкнулись на солнце. Везде оно так же, как здесь, утром показывается и вечером скрывается.

“There is no land,” he said, “where they know better than in England how the sun travels. The sun — we all know this in England — rises nowhere and sets nowhere. It travels around the earth without ceasing. We know this well, because we ourselves have just sailed around the earth, and nowhere did we bump into the sun. Everywhere, just as here, it appears in the morning and hides in the evening.”

И англичанин взял палку, начертил на песке круг и стал толковать, как ходит солнце по небу вокруг земли. Но он не сумел растолковать хорошо и, показав на кормчего своего корабля, сказал:

And the Englishman took a stick, drew a circle in the sand, and began to explain how the sun travels across the sky around the earth. But he could not explain it well, and, pointing to the helmsman of his ship, he said:

— Он, впрочем, более меня учен и лучше вам всё это растолкует.

“He is more learned than I am, though, and will explain all this to you better.”

Кормчий был человек разумный и слушал разговор молча, пока его не спросили. Но теперь, когда все обратились к нему, он начал говорить и сказал:

The helmsman was a reasonable man and had listened to the conversation in silence until he was asked. But now, when everyone turned to him, he began to speak, and said:

— Все вы обманываете друг друга и сами обманываетесь. Солнце не вертится вокруг земли, а земля вертится вокруг солнца, и сама еще вертится, поворачивая к солнцу в продолжение двадцати четырех часов и Японию, и Филиппинские острова, и Суматру, на которой мы сидим, и Африку, и Европу, и Азию, и множество еще других земель. Солнце светит не для одной горы, не для одного острова, не для одного моря и даже не для одной земли, а для многих таких же планет, как и земля. Всё это каждый из вас мог бы понять, если бы смотрел вверх на небо, а не себе под ноги, и не думал бы, что солнце светит только для одного него или для одной его родины.

“You are all deceiving one another, and deceiving yourselves. The sun does not revolve around the earth; the earth revolves around the sun, and turns on itself as well, turning toward the sun, in the course of twenty-four hours, Japan, and the Philippine Islands, and Sumatra, where we are sitting, and Africa, and Europe, and Asia, and a multitude of other lands besides. The sun shines not for one mountain, not for one island, not for one sea, and not even for one earth, but for many planets just like the earth. Any one of you could understand all this if he looked up at the sky and not down at his feet, and did not think that the sun shines for him alone, or for his homeland alone.”

Так сказал мудрый кормчий, много ездивший по свету и много смотревший вверх на небо.

So said the wise helmsman, who had traveled a great deal about the world and looked up a great deal at the sky.

————

— Да, заблуждения и несогласия людей в вере — от самолюбия, — продолжал китаец, ученик Конфуция. — Что с солнцем, то же и с богом. Каждому человеку хочется, чтобы у него был свой особенный бог или, по крайней мере, бог его родной земли. Каждый народ хочет заключить в своем храме того, кого не может объять весь мир.

“Yes, people’s errors and disagreements in faith come from self-love,” the Chinese man, the disciple of Confucius, went on. “As it is with the sun, so it is with God. Every man wants to have his own particular god, or at least the god of his native land. Every nation wants to confine within its own temple him whom the whole world cannot contain.

— И может ли какой храм сравниться с тем, который сам бог построил для того, чтобы соединить в нем всех людей в одно исповедание и одну веру?

“And can any temple compare with the one that God himself built in order to unite all men within it in one confession and one faith?

— Все человеческие храмы сделаны по образцу этого храма — мира божия. Во всех храмах есть купели, есть своды, светильники, образа, надписи, книги законов, жертвы, алтари и жрецы. В каком же храме есть такая купель, как океан, такой свод, каков свод небесный, такие светильники, каковы солнце, луна и звезды, такие образа, каковы живые, любящие, помогающие друг другу люди? Где надписи о благости бога, столь же понятные, как те благодеяния, которые повсюду рассеяны богом для счастия людей? Где такая книга закона, столь ясная каждому, как та, которая написана в его сердце? Где жертвы, подобные тем жертвам самоотречения, которые любящие люди приносят своим ближним? И где алтарь, подобный сердцу доброго человека, на котором сам бог принимает жертву?

“All human temples are made on the pattern of this temple — God’s world. In all temples there are fonts, there are vaults, lamps, images, inscriptions, books of laws, sacrifices, altars, and priests. But in what temple is there a font like the ocean, a vault like the vault of heaven, lamps like the sun, the moon, and the stars, images like living people who love and help one another? Where are inscriptions on the goodness of God as easy to understand as the benefits God has scattered everywhere for the happiness of men? Where is a book of the law as clear to every man as the one written in his own heart? Where are sacrifices like the sacrifices of self-renunciation that loving people offer to their neighbors? And where is an altar like the heart of a good man, on which God himself receives the sacrifice?

— Чем выше будет понимать человек бога, тем лучше он будет знать его. А чем лучше будет знать он бога, тем больше будет приближаться к нему, подражать его благости, милосердию и любви к людям.

“The higher a man’s understanding of God, the better he will know him. And the better he knows God, the more he will draw near to him and imitate his goodness, mercy, and love for men.

— И потому пусть тот, который видит весь свет солнца, наполняющий мир, пусть тот не осуждает и не презирает того суеверного человека, который в своем идоле видит только один луч того же света, пусть не презирает и того неверующего, который ослеп и вовсе не видит света.

“And therefore let him who sees the whole light of the sun that fills the world — let him not condemn or despise the superstitious man who sees in his idol only one ray of that same light; nor let him despise the unbeliever who has gone blind and does not see the light at all.”

Так сказал китаец, ученик Конфуция, и все бывшие в кофейной замолчали и не спорили больше о том, чья вера лучше.

So said the Chinese man, the disciple of Confucius, and all who were in the coffeehouse fell silent and argued no more about whose faith was better.

Бернарден де Сен-Пьер (перевод Л. Н. Толстого).

Bernardin de Saint-Pierre (translated by Leo Tolstoy)

Translation notes

«Зашел у него ум за разум», “his wits went astray”: a saying for a mind confused by too much thinking; literally “his mind went beyond his reason.” ↑
«Бог» is “god” for the slave’s idol and for the gods people would keep as their own, and “God” where a speaker means the one God; the Jubilee edition prints the word lowercase throughout. ↑
«Гангес» is an older Russian form of the Ganges. ↑
To serve God “in spirit and in truth” is from John 4:23–24 (KJV: “the true worshippers shall worship the Father in spirit and in truth”). ↑
«Магомет», the old European form Mahomet, is given as Muhammad. The followers of Omar (Umar, the second caliph) are the Sunnis; the followers of Ali, Muhammad’s cousin and son-in-law, are the Shiites, whose faith was Persia’s. ↑
«Измаилиты», “Ishmaelites,” is an old name for the Arabs as the sons of Ishmael; it may also mean the Ismailis, a branch of Shiite Islam. The fire-worshipers are the Zoroastrians, known in India as Parsis. ↑
The Jubilee text ends this sentence with a colon; the English has a period. ↑
Deva is the Sanskrit word for a god. The Russian has «Мерува» for Meru, the golden mountain at the center of the world in Indian cosmology. ↑
In Indian myth Rahu and Ketu swallow the sun or the moon, and so cause eclipses. ↑
«Я пен», as the Russian prints it, renders the name of Japan; the Japanese name of the country, Nihon or Nippon, means “origin of the sun.” ↑
Recalls 1 Kings 8:27, Solomon’s prayer at the dedication of the temple (KJV: “the heaven and heaven of heavens cannot contain thee; how much less this house that I have builded?”). ↑

Where each paragraph came from

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

… y avoit à Surate un café où beaucoup d'étrangers s'assem- bloient l'après-midi.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate (Paris: Librairie des bibliophiles, 1875); Leo Tolstoy, «Суратская кофейная» (1887; Северный вестник, 1893, No. 1).

Close. Tolstoy adds «в индийском городе» and «часто беседовали»; Bernardin's "l'après-midi" (in the afternoon) is left out. (The OCR reads "L y avoit" for "Il y avoit"; the excerpt starts after it.)

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Un jour, il y vint un seidre persan, ou docteur de la loi^ qui avait écrit toute sa vie sur la théologie, et qui ne croyoit plus en Dieu.

Si c'étoit un corps, on le verroit; si c'étoit un esprit, il seroit intelligent et juste; il ne permettroit pas qu'il y eût des malheureux sur la terre.

Source text: archive.org

Details

Changed in its cause. Bernardin's seidre, a Persian "docteur de la loi" (doctor of the law) who "avait écrit toute sa vie sur la théologie", gives his reasons for unbelief in a speech: a God who was a body would be seen; a God who was a spirit would be just and would not allow the wretched on earth; and he himself, after serving God, would be pontiff at Isfahan instead of a fugitive. Tolstoy leaves out the speech and gives a cause of his own: «зашел у него ум за разум, спуталось у него всё в голове». «читал и писал о том книги» stands for "avait écrit toute sa vie sur la théologie".

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

… je n'aurois pas été forcé de m'enfuir de la Perse après avoir cher- ché à éclairer les hommes.

Il n'y a donc point de Dieu.

Source text: archive.org

Details

Changed. In Bernardin the seidre says he was "forcé de m'enfuir de la Perse" (forced to flee Persia) after trying to enlighten men, the grievance that closes his argument against God. Tolstoy makes it a banishment by the king for his unbelief: «Узнал про это царь и изгнал его».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · shortened by Tolstoy .

Original · French

… le docteur, égaré par son am- bition, …

… à force de raisonner sur la première rai- son de toutes choses, étoit venu à perdre la sienne et à croire que c'étoit non sa propre intelligence qui n'existoit plus, mais celle qui gouverne Tunivers.

Source text: archive.org

Details

Close, with one cut: Bernardin's doctor is "égaré par son ambition" (led astray by his ambition), which Tolstoy leaves out, as he leaves out every ambition in the tale (see the overall note). "Ainsi" is «Так-то»; «несчастный» is added.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · shortened by Tolstoy .

Original · French

Il avoit pour esclave un Cafre presque nu, qu'il laissa à la porte du café.

Pour lui, il fut se coucher sur un sopha, et il prit une tasse de coquenar ou d'opium.

Lorsque cette boisson commença à échauffer son cer- veau, il adressa la parole à son esclave, qui était assis sur une pierre au soleil, occupé à chasser les mouches qui le dévoraient …

Source text: archive.org

Details

Close, rearranged, with details cut. The slave is "un Cafre presque nu" (a Kaffir, nearly naked): Tolstoy has «раб африканец» and adds «ходивший за ним повсюду». The "coquenar ou d'opium" is opium alone, and the flies "qui le dévoraient" (that were devouring him) lose that clause. The slave on his stone in the sun comes earlier, where he is left at the door; «на дворе, за дверью» and «на припеке солнца» expand "à la porte" and "au soleil".

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Mi- sérable noir! crois-tu qu'il y ait un Dieu?

Source text: archive.org

Details

Close. "Misérable noir!" is «раб презренный», and Tolstoy adds «скажи мне как ты думаешь» and the alternative «или нет».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Qui peut en douter? lui répondit le Cafre.

… le Cafre tira d'un lambeau de pagne qui lui ceignait les reins, un petit marmouset de bois, et dit : …

Voilà le dieu qui m'a protégé depuis que je suis au monde; il est fait d'une branche de l'arbre fétiche de mon pays.

Source text: archive.org

Details

Close. The slave's "Qui peut en douter?" (who can doubt it?) is «Разумеется, есть!»; the idol comes «из-за пояса», where Bernardin has a strip of loincloth round his loins; "l'arbre fétiche de mon pays" (the fetish tree of my country) is the sacred tree «которому поклоняются все в нашей стране»; «тотчас» is added.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Tous les gens du café ne furent pas …

Source text: archive.org

Details

Tolstoy makes two paragraphs of Bernardin's one sentence, "Tous les gens du café ne furent pas moins surpris de la réponse de l'esclave que de la question de son maître" (everyone in the café was no less surprised by the slave's answer than by his master's question; the page turns after "ne furent pas"). This first paragraph, «Услыхали этот разговор ... и удивились», is its opening, expanded.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

… moins surpris de la réponse de l'esclave que de la question de son maître.

Source text: archive.org

Details

Changed in degree. In Bernardin the answer surprised them "no less" than the question ("ne furent pas moins surpris de la réponse ... que de la question"); Tolstoy makes it the more surprising: «еще более удивительным ответ раба».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · shortened by Tolstoy .

Original · French

Alors un brame, haussant les épaules, dit au nègre : …

Source text: archive.org

Details

Close; the Brahmin's shrug ("haussant les épaules") is left out, and Tolstoy adds «слышавший слова раба».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Pauvre imbécile! comment, tu portes ton dieu dans ta ceinture !

Apprends qu'il n'y a point d'autre dieu que Brama, qui a créé le monde, et dont les temples sont sur les bord> du Gange.

Les brames sont ses seuls prêtres, et c'est par sa protection particulière qu'ils subsis- tent depuis cent vingt mille ans, malgré toutes les révolutions de l'Inde.

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

Прошло уже двадцать тысяч лет, и сколько ни было переворотов в мире, жрецы эти остаются такими же, какими были всегда, потому что брама, единый, истинный бог, покровительствует им.

Source text: tolstoy.ru

Details

Expanded. Bernardin's Brahmin says in three sentences that there is no god but Brahma, who made the world and whose temples are on the Ganges, that the Brahmins are his only priests, and that they have lasted under his protection "depuis cent vingt mille ans, malgré toutes les révolutions de l'Inde" (for a hundred and twenty thousand years, through all the revolutions of India). Tolstoy adds «И этот Брама больше всего мира, потому что он сотворил весь мир», «Одни эти жрецы знают истинного бога», and that the priests «остаются такими же, какими были всегда»; the revolutions of India are «переворотов в мире». The Circle's «сто двадцать тысяч лет» is Bernardin's figure; vol. 29 prints «двадцать тысяч лет». Vol. 29 also writes «брама» in lower case.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Aussitôt un courtier juif prit la parole et dit : …

Source text: archive.org

Details

Close. The "courtier juif" (Jewish broker) is «еврейский меняла», and Tolstoy adds «Так сказал брамин, думая убедить всех».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Comment les brames peuvent-ils croire que Dieu n'a de temples que dans l'Inde, et qu'il n'existe que pour leur caste?

Il n'y a d'autre Dieu que celui d'Abraham, qui n'a d'autre peuple que celui d'Israël.

Il le conserve, quoi- que dispersé par toute la terre, jusqu'à ce qu'il l'ait rassemblé à Jérusalem pour lui donner l'empire des nations, lorsqu'il y aura relevé son temple, jadis la merveille de l'univers.

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

И если теперь и рассеян наш народ на земле, то это только испытание, а бог, как и обещал, соберет опять народ свой в Иерусалим с тем, чтобы восстановить чудо древности, Иерусалимский храм, поставить израиля владыкой над всеми народами.

Source text: tolstoy.ru

Details

Expanded and recast. Bernardin's broker asks how the Brahmins can believe that God has temples only in India and exists only for their caste; Tolstoy makes the question two denials. To the God of Abraham he adds Isaac and Jacob, and he adds «Бог с начала мира не переставая любил и любит один наш народ», that the dispersion is «только испытание», and «как и обещал». Bernardin's "l'empire des nations" (the empire of the nations) is «владыкой над всеми народами», and the temple, "jadis la merveille de l'univers" (once the wonder of the world), is «чудо древности». The Circle reads «рассеян наш народ по земле» and «с тем чтобы, восстановив», vol. 29 «на земле» and «с тем, чтобы восстановить».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · shortened by Tolstoy .

Original · French

En di- sant ces mots, l'Israélite versa quelques larmes.

Il alloit parler encore, lorsqu'un Italien en robe bleue lui dit en colère : …

Source text: archive.org

Details

Close, with two details cut: the Italian's blue robe ("en robe bleue") and his anger ("en colère").

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Vous faites Dieu injuste, en disant qu'il n'aime que le peuple …

11 l'a rejeté depuis plus de dix-sept cents ans, comme vous en pouvez juger par sa dispersion même.

Il appelle aujourd'hui tous les hommes dans l'Eglise romaine, hors laquelle il n'y a point de salut.

Source text: archive.org

Details

Expanded. Bernardin's Italian says God rejected Israel "depuis plus de dix-sept cents ans" (more than seventeen hundred years ago), as its dispersion shows, and now calls all men into the Roman Church. Tolstoy has «1800 лет»; turns the rejection into God's anger («разгневался и в знак своего гнева прекратил существование его»); adds «Бог не может любить один народ больше других» and «так что вера эта не только не распространяется, но только кое-где остается»; and narrows "tous les hommes" (all men) to «всех тех, которые хотят спастись». The page turns after "le peuple" ("d'Israël").

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · shortened by Tolstoy .

Original · French

Un ministre protestant, de la mission danoise de Tranquebar, répondit en pâlissant au mis- sionnaire catholique : …

Source text: archive.org

Details

Close; the minister's post, "de la mission danoise de Tranquebar" (of the Danish mission at Tranquebar), is left out, and Tolstoy adds «Так сказал итальянец».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · shortened by Tolstoy .

Original · French

Comment pouvez-vous restreindre le salut des hommes à votre commu- nion idolâtre?

Apprenez qu'il n'y aura de sauvés que ceux qui, suivant l'Evangile, adorent Dieu en esprit et en vérité, sous la loi de Jésus.

Source text: archive.org

Details

Close, with one cut: the Catholic "communion idolâtre" (idolatrous communion) is «вашем исповедании». "Apprenez" is «Знайте же».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Alors un Turc, officier de la douane de Su- rate, qui fumoit sa pipe, dit aux deux chrétiens d'un air grave : …

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

Тогда турок, служащий в суратской таможне, который тут же сидел, куря трубку, с важным видом обратился к обоим христианам.

Source text: tolstoy.ru

Details

Close. The Circle has «служивший», vol. 29 «служащий». The Circle's comma after «куря трубку с важным видом» joins the grave air to his smoking; vol. 29's comma before it joins it to his speaking, as Bernardin's "dit aux deux chrétiens d'un air grave" does.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Padres, comment pouvez- vous borner la connoissance de Dieu à vos Eglises!

La loi de Jésus a été abolie depuis l'ar- rivée de Mahomet, le Paraclet prédit par Jésus lui-même, le Verbe de Dieu.

… c'est sur ses ruines que la nôtre s'est élevée dans la plus belle portion de l'Europe, de' l'Afrique, de l'Asie et de ses îles.

Vous reconnoissez vous-mêmes la répro- bation des Juifs à leur humiliation; reconnois- sez donc la mission du Prophète à ses victoires.

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

И, как вы сами видите, истинная вера Магомета всё больше и больше распространяется и в Европе, и в Азии, и даже в просвещенном Китае.

Source text: tolstoy.ru

Details

Recast. Bernardin's Turk, addressing the two Christians as "Padres", says the law of Jesus was abolished by the coming of Mahomet, "le Paraclet prédit par Jésus lui-même, le Verbe de Dieu"; that Christianity survives only in a few kingdoms, on whose ruins Islam rose in Europe, Africa, Asia, and its islands; that Islam sits on the Mogul throne and is spreading into China; and that, as the Christians read the Jews' rejection in their humiliation, they should read the Prophet's mission in his victories. Tolstoy leaves out "Padres", the Paraclete and the Word, the few kingdoms, and the Mogul throne; adds «около шестисот лет тому назад» and «последнего пророка божия»; has the Turk speak of «своей римской веры» to both Christians; and turns the victories into a faith «находится в величии и постоянно распространяется». The last sentence, on the friends of Omar and the followers of Ali as infidels, is Bernardin's ("Il n'y aura de sauvés que les amis de Mahomet et d'Omar; car, pour ceux cjui suivent Ali, ce sont des infidèles"). The Circle's «и в Африке» is Bernardin's "de l'Afrique"; vol. 29 lacks it, and has «верою» for «верой».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

A ces mots, le seidre, qui étoit de Perse, où le peuple suit la secte d'Ali, se mit à sourire; …

… mais il s'éleva une grande querelle dans le café, à cause de tous les étrangers, qui étoient de di- verses religions, et parmi lesquels il y avoit en- core des chrétiens abyssins, des Cophtes, des Tartares lamas, des Arabes ismaélites et des Guèbres ou adorateurs du feu.

Source text: archive.org

Details

Changed in two places. The seidre, a follower of Ali, "se mit à sourire" (began to smile) at the Turk's words; Tolstoy has him wish to object («хотел возразить»). Of the strangers, the Copts are left out, and the "Tartares lamas" (Tartar lamas) are «индийские ламы».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Tous dispu- toient sur la nature de Dieu et sur son culte, chacun soutenant que la véritable religion n'étoit que dans son pays.

Source text: archive.org

Details

Close. "chacun soutenant que la véritable religion n'étoit que dans son pays" (each holding that the true religion was only in his own country) is «Каждый утверждал, что только в его стране знают истинного бога и знают, как надо почитать его».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · shortened by Tolstoy .

Original · French

Il y avoit là un lettré de la Chine, disciple de Confucius, qui voyageoit pour son instruction.

Il étoit dans un coin du café, prenant du thé, écoutant tout et ne disant mot.

Source text: archive.org

Details

Close, with one cut and one addition. The Chinese is "un lettré" (a scholar) "qui voyageoit pour son instruction" (travelling to learn), which is left out; Tolstoy opens with «Все спорили, кричали» and adds «сидел смирно ... и не вступал в спор».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Le douanier turc, s'adressant à lui, lui cria d'une voix forte : …

Source text: archive.org

Details

Close. The Turk "lui cria d'une voix forte" (called to him loudly), where Tolstoy has «сказал»; «заметив его среди спора» is added.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Bon Chinois, qui gardez le silence, vous savez que beaucoup de religions ont pénétré à la Chine.

… besoin ici de mes services, me l'ont dit, en m'assurant que celle de Mahomet étoit la meil- leure.

Rendez comme eux justice à la vérité : que pensez-vous de Dieu et de la religion de son Prophète?

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

Поддержи же мои слова и скажи, чтò ты думаешь об истинном боге и его пророке.

Source text: tolstoy.ru

Details

Recast. Tolstoy adds the Turk's appeal for support («Поддержи хоть ты меня», «ты мог бы сказать кое-что в мою пользу») and «охотно принимают ее». The merchants who told him so "avoient besoin ici de mes services" (needed his services here), a clause that is left out (the page turns after "qui avoient"). "Rendez comme eux justice à la vérité" (do justice to the truth, as they did) is «Поддержи же мои слова». Vol. 29 marks the stress in «чтò».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Il se fit alors un grand silence dans le café.

Source text: archive.org

Details

Changed. In Bernardin "Il se fit alors un grand silence dans le café" (a great silence fell in the café); in Tolstoy the others join the Turk's request.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Le disciple de Confucius, ayant retiré ses mains dans les larges manches de sa robe, et les ayant croisées sur sa poitrine, se recueillit en lui-même, et dit d'une voix douce et posée : …

Source text: archive.org

Details

Changed. Bernardin's Chinese draws his hands into the wide sleeves of his robe ("ayant retiré ses mains dans les larges manches de sa robe") before folding them on his breast; Tolstoy's takes them out of the sleeves («выпростал руки из широких рукавов своей одежды»). "se recueillit en lui-même" (collected himself) is «закрыл глаза, подумал и потом, открыв их». "d'une voix douce et posée" is «тихим и спокойным голосом».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Messieurs, si vous me permettez de vous le dire, c'est l'ambition qui empêche, en toutes choses, les hommes d'être d'accord; …

… si vous avez la patience de m'entendre, je vais vous en citer un exemple qui est encore tout frais à ma mé- moire.

Source text: archive.org

Details

Changed in its key word. Bernardin's thesis, "c'est l'ambition qui empêche, en toutes choses, les hommes d'être d'accord" (it is ambition that keeps men from agreeing, in all things), becomes «самолюбие людей более всего другого мешает их согласию в деле веры»: ambition becomes «самолюбие», and "in all things" narrows to matters of faith. «мне кажется» stands for "si vous me permettez de vous le dire"; the example "encore tout frais à ma mémoire" (still fresh in my memory) loses that clause.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Lorsque je partis de la Chine pour venir à Surate, je m'embarquai sur un vaisseau an- glois qui avoit fait le tour du monde.

En che- min faisant, nous jetâmes l'ancre sur la côte orientale de Sumatra.

Sur le midi, étant descen- dus à terre avec plusieurs gens de l'équipage, nous fûmes nous asseoir sur le bord de la mer, près d'un petit village, sous des cocotiers, à l'ombre desquels se reposoient plusieurs hommes …

Source text: archive.org

Details

Close but for the ship: Bernardin's "vaisseau anglois" (English ship) is «английском пароходе», a steamer. Tolstoy adds the purpose of the stop, «чтобы набрать воды», and leaves out the crewmen who went ashore with the speaker. The men "de divers pays" resting under the palms are «Нас сидело несколько человек из различных земель».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

II y vint un aveugle qui avoit perdu la vue à force de contempler le soleil.

Source text: archive.org

Details

Close: "Il y vint un aveugle" (a blind man came there); «Пока мы сидели» is added.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · shortened by Tolstoy .

Original · French

II y vint un aveugle qui avoit perdu la vue à force de contempler le soleil.

Il avoit eu l'ambitieuse folie d'en comprendre la nature, afin de s'en approprier la lumière.

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

Человек этот ослеп, как мы узнали после, оттого, что слишком долго и упорно смотрел на солнце. А смотрел он так долго и упорно на солнце потому, что захотел понять, что такое солнце.

Source text: tolstoy.ru

Details

Close, with the "ambitieuse folie" (ambitious folly) left out: the blind man wished «понять, что такое солнце» and «завладеть светом солнца». «как мы узнали после» is added. Vol. 29 has two sentences where the Circle has one: «...упорно смотрел на солнце. А смотрел он так долго и упорно на солнце потому, что захотел понять...».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · shortened by Tolstoy .

Original · French

11 avoit tenté tous les moyens de l'optique, de la chimie, et même de la nécromancie, pour ren- fermer un de ses rayons dans une bouteille ; …

Source text: archive.org

Details

Close, shortened: "tous les moyens de l'optique, de la chimie, et même de la nécromancie" (every means of optics, chemistry, and even necromancy) are «все науки», and "un de ses rayons" (one of its rays) is «несколько лучей».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

… n'ayant pu en venir à bout, il disoit : …

… à force de contempler le soleil et de raisonner sur sa lumière, il en avoit perdu les yeux …

Source text: archive.org

Details

Tolstoy's own expansion of Bernardin's "n'ayant pu en venir à bout" (having failed to manage it). He brings forward the blindness, which Bernardin tells after the blind man's reasoning ("à force de contempler le soleil ... il en avoit perdu les yeux"), and adds that the sun made his eyes ache («от солнца у него заболели глаза»).

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

… n'ayant pu en venir à bout, il disoit : …

Source text: archive.org

Details

Close: "il disoit" (he said). Bernardin's blind man reasons aloud; Tolstoy's speaks «себе».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · shortened by Tolstoy .

Original · French

La lu- mière du soleil n'est point un fluide, car elle ne peut être agitée par le vent; ce n'est point un solide, car on ne peut en détacher des mor- ceaux; ce n'est point un feu, car elle ne s'éteint point dans l'eau; …

… ce n'est point un esprit, puis- qu'elle est visible; ce n'est point un corps, puis- qu'on ne peut la manier; ce n'est pas même un mouvement, puisqu'elle n'agite pas les corps les plus légers : ce n'est donc rien du tout.

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

А так как свет солнечный не жидкость, не твердое, не дух, не тело, то свет солнечный — ничто.

Source text: tolstoy.ru

Details

Close, with two of Bernardin's six arguments left out: light is no solid, since no pieces can be broken off it, and no motion, since it stirs nothing. Tolstoy adds that a liquid could be poured («можно было бы переливать его»). His summary in the Circle lists liquid, fire, spirit, and body («не жидкость, не огонь, не дух, не тело»); vol. 29 has «не твердое» for «не огонь», Bernardin's "solide", whose argument Tolstoy had cut. The Circle has «если б» for vol. 29's «если бы».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Enfin, à force de contempler le soleil et de raisonner sur sa lumière, il en avoit perdu les yeux et, qui pis est, la raison.

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

Так он рассудил и в одно время от того, что всё смотрел на солнце и всё думал о нем, потерял и зрение и разум.

Source text: tolstoy.ru

Details

Close; "qui pis est" (what is worse) is left out, and «Так он рассудил» is added. The Circle has «оттого», vol. 29 «от того».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Il croyoit que c'éloit, non pas sa vue, mais le soleil qui n'exisloit plus dans l'univers.

Source text: archive.org

Details

Changed. Bernardin's sentence repeats the pattern of the seidre's (W.3): the blind man believed the sun had ceased to exist, when it was his sight that had ("non pas sa vue, mais le soleil"). Tolstoy has «Когда же он стал совсем слеп, тогда уже совершенно уверился в том, что солнца нет», and the contrast with his sight goes.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Il avoit pour conducteur un nègre qui, ayant fait asseoir son maître à l'ombre d'un cocotier, ramassa par terre un de ses cocos, et se mit ù …

… faire uft lampion avec sa coque, une mèche avec son Caire, et à exprimer de sa noix un peu d'huile pour mettre dans son lampion.

Source text: archive.org

Details

Close. The blind man's "conducteur" (guide) is «раб», and «С этим слепцом подошел» is added.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Pendant que le nègre s'occupoit ainsi, l'aveugle lui dit en soupirant : …

Source text: archive.org

Details

Close.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Il n'y a donc plus de lumière au monde?

H y a celle du soleil, répondit le nègre.

Qu'est-ce que le soleil? reprit l'aveu- gle.

Source text: archive.org

Details

Changed. Bernardin's blind man asks "Il n'y a donc plus de lumière au monde?" (so there is no more light in the world?); the slave answers that there is the sun's, and the blind man asks what the sun is. Tolstoy gives the blind man one speech, which recalls his claim that there is no sun («правду я тебе сказал, что нет солнца?») and points to the dark; the slave's answer is folded into «А говорят — солнце...».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Je n'en sais rien, répondit l'Africain, si ce n'est que son lever est le commencement de mes travaux, et son coucher en est la fin.

Sa lumière m'intéresse moins que celle de mon lampion, qui m'éclaire dans ma case : sans elle, je ne pourrois vous servir pendant la nuit.

Source text: archive.org

Details

Changed. The slave knows of the sun only that "son lever est le commencement de mes travaux, et son coucher en est la fin" (its rising begins his labor and its setting ends it); Tolstoy has «Мне нет до него дела» and adds «А вот свет знаю». The lamp that lights his hut and lets him serve his master at night is kept.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Alors, montrant son petit coco, il dit : « Voilà mon soleil. »

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

И раб взял в руку свою скорлупу. — Вот, говорит, мое солнце.

Source text: tolstoy.ru

Details

Close: "montrant son petit coco" (showing his little coconut) is «взял в руку свою скорлупу». The Circle sets the slave's words in quotation marks, vol. 29 after a dash.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

A ce propos, un homme du village, qui mar- choit avec des béquilles, se mit à rire …

Source text: archive.org

Details

Close; "un homme du village, qui marchoit avec des béquilles" (a villager on crutches) is «хромой с костылем».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

… croyant que l'aveugle étoit un aveugle-né, il lui dit : …

Apprenez que le soleil est un globe de feu qui se lève tous les jours dans la mer, et qui se couche tous les soirs à l'occident, dans les mon- tagnes de Sumatra.

C'est ce que vous verriez vous-même, ainsi que nous tous, si vous jouis- siez de la vue.

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

— Ты, видно, от рожденья слеп, — сказал он слепому, — что не знаешь, что такое солнце.

Source text: tolstoy.ru

Details

Close. Bernardin's narrative clause, that the lame man took the blind man to be blind from birth, becomes the opening of his speech; "à l'occident" is left out, and "les montagnes de Sumatra" are «горах нашего острова». The Circle has «рождения», vol. 29 «рожденья».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Un pêcheur prit alors la parole …

Source text: archive.org

Details

Close; «сидевший тут же, услыхал эти слова» is added.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

On voit bien que vous n'êtes jamais sorti de votre village.

Si vous aviez des jambes et que vous eussiez fait le tour de l'île de Suma- tra, vous sauriez que le soleil ne se couche point dans ses montagnes; …

… mais il sort tous les matins de la mer, et il y rentre tous les soi:s pour se rafraîchir; c'est ce que je vois tous les jours le long des côtes.

Source text: archive.org

Details

Close. "votre village" is «твоего острова»; "fait le tour de l'île de Sumatra" (gone round the island of Sumatra) is «поездил бы по морю»; the reason the sun goes into the sea, "pour se rafraîchir" (to cool itself), is left out.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Un habitant de la presqu'île de l'Inde dit alors au pêcheur : …

Source text: archive.org

Details

Close: "un habitant de la presqu'île de l'Inde" (a man of the Indian peninsula) is «индеец».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Comment un homme qui a le sens commun peut-il croire que le soleil est un globe de feu, et que chaque jour il sort de la mer et qu'il y rentre sans s'éteindre?

Appre- nez donc que le soleil est une deuta ou divinité de mon pays^ qu'il parcourt tous les jours le ciel sur un char, tournant autour de la montagne d'or de Merouwa; …

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

Солнце вовсе не огненный шар, а солнце — божество. Божество это называется Дева. Божество это ездит на колеснице по небу вокруг золотой горы Сперувя.

Source text: tolstoy.ru

Details

Close. «Удивляюсь» and «говорить такие глупости» are added. Bernardin's "une deuta ou divinité de mon pays" (a deuta, or divinity, of my country) becomes a god with a name, «божество это называется Дэва». The Circle's «Мерува» is Bernardin's "Merouwa"; vol. 29 prints «Сперувя», and «Дева» for «Дэва», «можно» for «возможно», and «божество. Божество» for «божество, божество».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

… que lorsqu'il s'éclipse, c'est qu'il est englouti par les serpents ragou et kétou, dont il n'est délivré que par les prières des Indiens, sur les bords du Gange.

C'est une ambition bien folle à un habitant de Sumatra de croire qu'il ne luit que sur l'horizon de son île; elle ne peut entrer que dans la tête d'un homme qui n'a navigué que dans une pirogue.

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

Бывает, что злые змеи Рагу и Кету нападают на Дева и проглатывают его, и тогда делается темно.

Source text: tolstoy.ru

Details

Changed at the end. The eclipse and the serpents Ragu and Ketu are kept (Tolstoy calls them «злые» and adds the darkness); the prayers "des Indiens, sur les bords du Gange" (of the Indians on the banks of the Ganges) are «жрецы наши молятся». Bernardin's close, "C'est une ambition bien folle" (it is a very foolish ambition) for a man of Sumatra to think the sun shines only over his island, a notion fit for one who has sailed only in a canoe, becomes ignorance: «Только такие невежественные люди, как вы, никогда не ездившие дальше своего острова». The Circle opens the paragraph with a dash and reads «Дэва»; vol. 29 «Дева».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Un Lascar, patron d'une barque de commerce …

… qui étoit à l'ancre, prit alors la parole et dit : …

Source text: archive.org

Details

Changed: Bernardin's speaker is "un Lascar" (an Indian seaman), master of a trading boat at anchor; Tolstoy makes him the master of an Egyptian vessel, «хозяин египетского судна».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

C'est une ambition encore plus folle de croire que le soleil préfère l'Inde à tous les pays du monde.

J'ai voyagé dans la mer Rouge, sur les côtes de l'Arabie, à Madagascar, aux îles Mo- luques et aux Philippines; …

… mais il se lève dans les îles du Japon, qu'on appelle pour cette raison Jepon ou Gé-puen, naissance du soleil, et il se couche bien loin à l'occident, derrière les îles d'Angleterre.

J'en suis bien sûr, car je l'ai ouï dire dans mon enfance à mon grand-père, qui avoit voyagé jusqu'aux extrémités de la mer.

Source text: archive.org

Tolstoy’s own version · Суратская кофейная

… солнце освещает все земли, а не одну Индию, оно не ходит кругом одной горы, но оно встает у островов Японии, и потому и острова те называются Япен, то есть на их языке — рождение солнца, и садится оно далеко, далеко на западе за островами Англии.

Source text: tolstoy.ru

Details

Changed in several places. Bernardin's Lascar opens "C'est une ambition encore plus folle" (it is a still more foolish ambition) to think the sun prefers India; Tolstoy's sailor opens by denying that the sun is a god. Bernardin's Red Sea is the Black Sea («по Черному морю»), and the Moluccas are left out. The sun rising "dans les îles du Japon" (in the islands of Japan) is «у островов Японии» in vol. 29 and «у берегов Японии» in the Circle; "Jepon ou Gé-puen" is «Япен» in vol. 29 and «Я пен» in the Circle. The grandfather's report, "je l'ai ouï dire dans mon enfance à mon grand-père" (I heard it as a child from my grandfather), becomes «и сам видел много и слышал много от деда». The Circle has «далеко-далеко», vol. 29 «далеко, далеко».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Il alloit en dire davantage, lorsqu'un matelot anglois de notre équipage l'interrompit, en di- sant : …

Source text: archive.org

Details

Close.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Il n'y a point de pays où l'on connoisse mieux le cours du soleil qu'en Angleterre : ap- prenez donc qu'il ne se lève et ne se couche nulle part.

Il fait sans cesse le tour du monde; et j'en suis bien certain, car nous venons de le faire aussi et nous l'avons rencontré partout.

Source text: archive.org

Details

Changed in its proof. Bernardin's sailor is sure because his ship has gone round the world "et nous l'avons rencontré partout" (and we met the sun everywhere); Tolstoy's says they went round the world «и нигде не натолкнулись на солнце», and adds «Везде оно так же, как здесь, утром показывается и вечером скрывается».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Alors, prenant un rotin des mains d'un des au- diteurs, il traça un cercle sur le sable, tâchant de leur expliquer le cours du soleil, …

… mais, n'en pouvani venir à bout, il prit à témoin de tout ce qu'il vouloit dire le pilote de son vaisseau.

Source text: archive.org

Details

Close. The rattan cane taken from a listener ("un rotin des mains d'un des auditeurs") is «палку»; the sun's course "d'un tropique à l'autre" (from one tropic to the other) is «как ходит солнце по небу вокруг земли».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

… il prit à témoin de tout ce qu'il vouloit dire le pilote de son vaisseau.

Source text: archive.org

Details

Tolstoy's own words for the end of Bernardin's sentence: the sailor "prit à témoin de tout ce qu'il vouloit dire le pilote de son vaisseau" (called the pilot of his ship to witness all he meant to say); Tolstoy gives him a line of speech.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Ce pilote étoit un homme sage qui avoit en- tendu toute la dispute sans rien dire; …

… mais quand il vit que tous les auditeurs gardoient le silence pour l'écouter, il prit alors la parole et leur dit : …

Source text: archive.org

Details

Close. "un homme sage" is «человек разумный».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Chacun de vous trompe les autres et en est trompé.

Le soleil ne tourne point autour de la terre, mais c'est la terre qui tourne autour de lui, lui présentant tour à tour, en vingt-quatre heures, les îles du Japon, les Philippines, les Moluques, Sumatra, l'Afrique, l'Europe, l'An- gleterre et bien d'autres pays.

Le soleil ne luit point seulement pour une montagne, une île, un horizon, une mer, ni même pour la terre; mais il est au centre de l'univers, d'où il éclaire avec el[e cinq autres planètes, …

Chacun de vous auroit une idée de ces vérités, s'il jetoit seulement, la nuit, les yeux au ciel, et s'il n'avoit pas l'ambition de croire que le soleil ne luit que pour son pays.

Source text: archive.org

Details

Shortened and changed. Tolstoy adds that the earth also turns on itself («и сама еще вертится»); in the list of lands the Moluccas and England are left out and Asia is added. Bernardin's "cinq autres planètes" (five other planets), with Saturn's size and distance and the moons of the planets, become «многих таких же планет, как и земля». The pilot's close, that each of them would grasp these truths "s'il jetoit seulement, la nuit, les yeux au ciel" (if he only raised his eyes to the sky at night) "et s'il n'avoit pas l'ambition de croire que le soleil ne luit que pour son pays" (and had not the ambition to believe the sun shines only for his country), becomes «если бы смотрел вверх на небо, а не себе под ноги, и не думал бы...»: the night goes, and the ambition becomes a belief.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · shortened by Tolstoy .

Original · French

Ainsi parla, au grand étonne- ment de ses auditeurs, le pilote, qui avoit fait le tour du monde et observé les cieux.

Source text: archive.org

Details

Close; the listeners' astonishment ("au grand étonnement de ses auditeurs") is left out, and the pilot is called «мудрый».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Il en est de même, ajouta le disciple de Confucius, de Dieu comme du soleil.

Chaque homme croit l'avoir à lui seul, dans sa chapelle, ou au moins dans son pays.

Chaque peuple croit renfermer dans ses temples celui que l'univers visible ne renferme pas.

Source text: archive.org

Details

Changed. Tolstoy opens with a sentence of his own, «Да, заблуждения и несогласия людей в вере — от самолюбия», which takes up his «самолюбие» for Bernardin's "ambition" in W.27. Bernardin's men believe ("croit") they have God to themselves, in a chapel or at least in their country; Tolstoy's want («хочется», «хочет») a god of their own. "l'univers visible" (the visible universe) is «весь мир». The Circle opens this paragraph and the next four with a dash; vol. 29 opens only this one so.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Cependant est-il un temple comparable à celui que Dieu lui-même a élevé pour rassembler tous les hommes dans la même communion?

Source text: archive.org

Details

Close; "dans la même communion" (in one communion) is «в одно исповедание и одну веру».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Tous les temples du monde ne sont faits qu'à l'imitation de celui de la na- ture.

On trouve, dans la plupart, des lavoirs ou bénitiers, des colonnes, des voûtes, des lampes, des statues, des inscriptions, des livres de la loi, des sacrifices, des autels et des prêtres.

… un livre de la loi aussi universel que l'amour de Dieu fondé sur notre reconnoissance et que l'amour de nos semblables sur nos propres intérêts?

… enfin un autel aussi saint que le cœur de l'homme de bien, dont Dieu même est le pontife?

Source text: archive.org

Details

Close in outline, changed in its terms. Bernardin's temple "de la nature" is «мира божия». The columns, which he likens to the trees of forests and orchards, are left out; the "statues" are «образа», and the lamp "aussi éclatante que le soleil" (as bright as the sun) becomes sun, moon, and stars. Three answers are new. Bernardin's inscriptions are "les bienfaits mêmes de la nature" (the very benefits of nature), Tolstoy's «те благодеяния, которые повсюду рассеяны богом для счастия людей». His book of the law, "aussi universel que l'amour de Dieu fondé sur notre reconnoissance et que l'amour de nos semblables sur nos propres intérêts" (as universal as the love of God grounded in our gratitude and the love of our fellows grounded in our own interests), is Tolstoy's «та, которая написана в его сердце». His sacrifices, of "nos louanges" (our praises) to the giver of all and "nos passions" (our passions) for those with whom we must share all, are «жертвам самоотречения, которые любящие люди приносят своим ближним». The altar, "dont Dieu même est le pontife" (whose priest is God himself), is one «на котором сам бог принимает жертву».

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Ainsi, plus l'homme étendra loin la puissance de Dieu, plus il approchera de sa connoissance; et plus il aura d'indulgence pour les hommes, plus il imitera sa bonté.

Source text: archive.org

Details

Changed. Bernardin: the farther a man extends God's power, the nearer he comes to knowing him; and the more indulgence he has for men, the more he imitates God's goodness. Tolstoy's first clause is «Чем выше будет понимать человек бога»; in his second, indulgence for men ("d'indulgence pour les hommes") drops out as the condition, the imitation of God follows from knowing him, and «милосердию и любви к людям» are added to God's goodness.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · reworded by Tolstoy .

Original · French

Que celui donc qui jouit de la lu- mière de Dieu, répandue dans tout l'univers, ne méprise pas le superstitieux qui n'en aperçoit qu'un petit rayon dans son idole, ni même l'athée qui en est tout-à-fait privé …

… de peur qu'en punition de son orgueil, il ne lui arrive comme à ce philosophe …

… devint aveugle, et se vit réduit, pour se conduire, à se servir du lam- pion d'un nègre.

Source text: archive.org

Details

Changed at both ends. "la lumière de Dieu, répandue dans tout l'univers" (God's light, spread through the whole universe) is «весь свет солнца, наполняющий мир», which keeps the moral in the terms of the parable; «не осуждает» is added to "ne méprise pas"; and Bernardin's atheist ("l'athée") is «того неверующего, который ослеп». The close, the warning that the proud man may end, in punishment, like the philosopher who went blind trying to take the sun's light and had to be led by a slave's lamp, is left out.

From Le Café de Surate, in La Chaumière indienne, suivie du Café de Surate · close to the original .

Original · French

Ainsi parla le disciple de Confucius; et tous les gens du café qui disputoient sur l'excellence de leurs religions gardèrent un profond silence …

Source text: archive.org

Details

Close. Bernardin's listeners "gardèrent un profond silence" (kept a deep silence); Tolstoy adds «и не спорили больше о том, чья вера лучше».

Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/march/24/weekly