The week’s reading, after June 23Недельное чтение после 23 июня

Voluntary Servitude. The EagleДобровольное рабство. Орел

Добровольное рабство. Орел

Voluntary Servitude is two extracts from Étienne de La Boétie’s Discourse on Voluntary Servitude, in Tolstoy’s own Russian, from the French printed with Montaigne’s Essays; The Eagle is from Fyodor Dostoevsky’s Notes from the House of the Dead, part II, chapter 6, with one word changed. The note on La Boétie is the Circle’s.

ДОБРОВОЛЬНОЕ РАБСТВО*

* Этьен де ла Боэти родился в 1530 г. и 16-ти лет написал речь о добровольном рабстве, выдержка из которой здесь приводится. Де ла Боэти был членом суда в Бордо и близким другом Монтэня. Монтэнь высоко ценил его как писателя и как человека и составил описание его болезни и смерти. Де ла Боэти умер в 1563 году. Издатель его речи прекрасно говорит о ней, что чтение таких речей есть питание тем мозгам костей львов (moëlle de lion), которого, к несчастию, лишены современные поколения.

Voluntary Servitude*

* Étienne de La Boétie was born in 1530 and at sixteen wrote a discourse on voluntary servitude, from which an extract is given here. La Boétie was a member of the court in Bordeaux and a close friend of Montaigne. Montaigne valued him highly as a writer and as a man, and wrote an account of his illness and death. La Boétie died in 1563. The editor of his discourse puts it well when he says of it that the reading of such discourses is a feeding on that marrow of lions’ bones (moëlle de lion) of which present generations are, unfortunately, deprived.

Врачи советуют не заниматься неизлечимыми ранами; и я боюсь, что я поступаю глупо, желая давать советы народу, который давно потерял всякое понимание и который тем, что не замечает уже своей болезни, показывает, что болезнь его смертельна.

Physicians advise against treating incurable wounds; and I fear that I act foolishly in wishing to give advice to a people that long ago lost all understanding and that, by no longer noticing its sickness, shows that its sickness is mortal.

Прежде всего несомненно то, что если бы мы жили теми правилами и поучениями, которые дала нам природа, то мы были бы покорны своим родителям, подчинялись бы разуму и не были бы ничьими рабами. О повиновении каждого своему отцу и матери свидетельствуют все люди, — каждый сам в себе и для себя. О разуме же я думаю, что он есть естественное свойство души, и если люди поддерживают его в себе, то он расцветает в добродетель.

First of all, it is beyond doubt that if we lived by the rules and teachings that nature has given us, we would be obedient to our parents, would submit to reason, and would be no one’s slaves. To each one’s obedience to his father and mother all people bear witness, each in himself and for himself. As for reason, I think that it is a natural property of the soul, and if people sustain it in themselves, it blossoms into virtue.

Но в чем нельзя сомневаться и что вполне ясно и очевидно, это то, что природа сделала нас всех одинаковыми, — как бы вылила в одну форму, — с тем чтобы мы считали друг друга товарищами или, скорее, братьями; и если при дележе наших способностей она дала некоторым телесные и духовные преимущества, то она все-таки не хотела посеять вражды между нами, не хотела, чтобы более сильные и умные, как разбойники в лесу, нападали бы на слабых; но скорее, надо думать, что, наделив одних большими способностями в сравнении с другими, она создала тем самым возможность братской любви, в силу которой более сильные помогали бы тем, которые нуждаются в их помощи.

But what cannot be doubted, and what is perfectly clear and evident, is that nature has made us all alike — has cast us, as it were, in one mold — so that we should regard one another as companions, or rather as brothers; and if, in dividing out our faculties, she gave some of us advantages of body and spirit, still she did not wish to sow enmity among us, did not wish the stronger and the more intelligent, like robbers in a forest, to fall upon the weak; rather, we must suppose that in endowing some with greater faculties than others she thereby created the possibility of brotherly love, by virtue of which the stronger would help those who need their help.

И если эта добрая мать-природа дала нам один и тот же внешний вид для того, чтобы каждый мог видеть и узнавать себя в другом; если она всем нам дала великий дар слова для того, чтобы мы, сделав обычай из взаимного обмена мыслей и общения наших воль, узнавали друг друга и сближались всё более и более; если она старалась всеми средствами объединить и сплотить наше общество, связав его при помощи общения как бы в крепкий узел, и так как, наконец, это ее стремление к объединению подтверждается и природой всех вещей в мире, то нет сомнения, что мы должны быть сотоварищами и что никто не может думать, чтобы природа одним определила быть рабами, а другим — господами.

And if this good mother nature has given us one and the same outward form so that each might see and recognize himself in another; if she has given us all the great gift of speech so that, making a custom of the mutual exchange of thoughts and the communion of our wills, we might come to know one another and draw ever closer together; if she has tried by every means to unite and bind together our society, tying it, as it were, into a strong knot by means of communion; and since, finally, this striving of hers toward unity is confirmed by the nature of all things in the world as well, then there is no doubt that we must be fellows, and that no one can think that nature destined some to be slaves and others to be masters.

И поистине излишне разбирать, естественна ли свобода, так как никто не может не чувствовать страданий, находясь в рабстве, и нет на свете ничего столь невыносимого, как унижение. Следовательно, нужно признать, что свобода естественна и что нам от рождения свойственна не только свобода, но и потребность защищать ее. Но если бы случилось, что мы усомнились бы в этом или до такой степени загрубели, что утеряли бы способность познания нашего блага и естественных наших стремлений, то удостоились бы чести поучиться этому самому у грубых животных. Животные, если люди окажутся не слишком глухи, будут кричать им: «Да здравствует свобода!» В самом деле, многие из них умирают, лишь только их лишают свободы. Другие, — и большие и малые, — когда их ловят, отбиваются всеми силами: и клювом, и когтями, и рогами, показывая этим, как они дорожат тем, что теряют; когда же они пойманы, показывают весьма недвусмысленно, насколько они сознают свое несчастие, и продолжают свою жизнь больше для того, чтобы сокрушаться о потерянном, чем для того, чтобы довольствоваться своим рабством. Мы приучаем коня к службе чуть не с самого его рождения; но сколько бы мы ни ласкали его, когда дело приходит к тому, чтобы смирить его, он начнет кусать удила и рваться как бы для того, чтобы хоть этим показать, что служит он не по собственному желанию, но по нашему принуждению. Так что все существа, которые имеют чувства, сознают зло подчинения и стремятся к свободе. Животные, которые ниже человека, не могут привыкнуть покоряться иначе, как против воли. Что же за странное явление, что один только человек до такой степени изменил своей природе, что рожденный для того, чтобы жить свободно, потерял даже воспоминание о свободе и желание возвратить ее!

And truly it is needless to examine whether freedom is natural, since no one can be in slavery without feeling its sufferings, and there is nothing in the world so unbearable as humiliation. Therefore we must acknowledge that freedom is natural, and that from birth there is in us not only freedom but also the need to defend it. But if it should happen that we came to doubt this, or had grown so brutish that we had lost the power of knowing our good and our natural strivings, then we should be granted the honor of learning this very thing from the brute beasts. The animals, if men do not prove too deaf, will cry out to them: “Long live freedom!” Indeed, many of them die as soon as they are deprived of freedom. Others, both great and small, when they are caught, fight back with all their strength — with beak, with claws, with horns — showing by this how they value what they are losing; and once they are caught, they show quite unmistakably how conscious they are of their misfortune, and they go on living more to grieve over what they have lost than to content themselves with their slavery. We train a horse to service almost from his very birth; but however much we caress him, when it comes to subduing him, he will begin to bite at the bit and strain to break free, as if to show by this at least that he serves not by his own wish but under our compulsion. So all creatures that have feeling are conscious of the evil of subjection and strive toward freedom. The animals, which are lower than man, cannot grow used to submitting except against their will. What a strange thing it is, then, that man alone has so far betrayed his nature that, born to live free, he has lost even the memory of freedom and the wish to regain it!

Есть три рода тиранов (я говорю о злых государях): одни властвуют по выбору народа, другие — по силе оружия, третьи — по наследству. Те, которые властвуют по праву войны, держат себя так, что видно, что они властвуют по праву победы. Те, которые рождены государями, не лучше первых: будучи воспитаны в преданиях тирании, они с молоком матери всасывают природу тиранов, пользуются подчиненными им народами, как унаследованными рабами; смотря по своему расположению, — корыстолюбивы ли они, или расточительны, — они распоряжаются государством, как своим наследством. Тот же, который получил свое право от народа, казалось, должен бы был быть более способен; и я думаю, он был бы таким, если бы он не чувствовал себя превознесенным над другими, если бы не был окружен лестью и тем, что называют величием, с которыми он не хочет расстаться, если бы он не пользовался своею властью для того, чтобы передать ее своим детям. И странное дело, эти самые государи, властвующие по выбору народа, превосходят всех других тиранов всякого рода пороками и даже жестокостью. Помимо усиления рабства, — урезывания свободы у своих подданных, — той свободы, которой и без того так мало у них осталось, — они не видят иных средств утверждения своей власти. Так что, говоря по правде, хотя я и вижу некоторое различие между указанными мною тремя родами тиранов, однако в сущности они все одинаковы, и хотя достигают власти различными путями, однако способ властвования у них всегда один и тот же. Что же касается завоевателей, то они считают, что на завоеванных они имеют такое же право, как на свою добычу. Наследники же их поступают с подданными, как с своими естественными рабами.

There are three kinds of tyrants (I speak of wicked sovereigns): some rule by the choice of the people, others by force of arms, others by inheritance. Those who rule by right of war bear themselves so that it is plain they rule by right of victory. Those who are born sovereigns are no better than the first: brought up in the traditions of tyranny, they suck in the nature of tyrants with their mother’s milk and use the peoples subject to them as inherited slaves; according to their disposition — whether they are greedy or extravagant — they dispose of the state as of their inheritance. He who has received his right from the people, it would seem, ought to be more capable; and I think he would be so if he did not feel himself exalted above others, if he were not surrounded by flattery and by what is called greatness, with which he does not wish to part, if he did not use his power in order to pass it on to his children. And, strange to say, these very sovereigns who rule by the choice of the people surpass all other tyrants in every kind of vice, and even in cruelty. Apart from increasing slavery — cutting back the freedom of their subjects, that freedom of which so little is left them as it is — they see no other means of establishing their power. So that, to tell the truth, although I do see some difference among the three kinds of tyrants I have named, yet in essence they are all alike, and though they come to power by different paths, their manner of ruling is always one and the same. As for conquerors, they consider that they have the same right over the conquered as over their spoils. And their heirs treat their subjects as their natural slaves.

Но если бы в наше время родились люди совсем новые, не привыкшие ни к подчинению, ни к свободе, — люди, которые не знали бы ни того, ни другого, и если бы этим людям предложили одно из двух: или быть подданными, или жить свободно, — что бы они выбрали? Нетрудно решить, что они предпочли бы повиноваться лучше одному разуму, чем служить одному человеку. Но это только в том случае, если бы они не были похожи на тех израильтян, которые без принуждения и без всякой надобности создали себе тирана. Историю этого народа я никогда не читаю без чувства досады, которое доводит меня до того, что я делаюсь бесчеловечен и радуюсь тем бедствиям, которые израильтяне сами на себя накликали. Что же касается до всех людей, то в той мере, в которой они — люди, нужно одно из двух для того, чтобы их подчинить, — нужно или принудить, или обмануть их.

But if in our time there were born people entirely new, accustomed neither to subjection nor to freedom — people who knew neither the one nor the other — and if these people were offered one of two things, either to be subjects or to live free, what would they choose? It is not hard to decide that they would rather obey reason alone than serve one man. But only if they were not like those Israelites who, without compulsion and without any need, made themselves a tyrant. I never read the history of that people without a feeling of vexation, which carries me so far that I become inhuman and rejoice at the calamities the Israelites brought down upon themselves. As for all people, to the extent that they are human, one of two things is needed to subject them: they must be either compelled or deceived.

Удивительно, как народ, как скоро он подчинен, впадает тотчас же в такое забвение свободы, что ему трудно проснуться, чтобы возвратить ее. Он служит так охотно, что, глядя на него, думаешь, что он потерял не свободу свою, а свое рабство. Правда, что сначала люди бывают принуждаемы и побеждаемы силой; но следующее поколение, никогда не видавшее свободы и не знающее, что это такое, служит уже без сожаления и добровольно делает то, что его предшественники делали по принуждению. От этого люди, рожденные под игом и потому воспитанные в рабстве, принимают за естественное состояние то, в котором они родились, принимают его, не заглядывая вперед, а довольствуясь жизнью в том положении, в каком они родились, и не думая добиваться ни иных прав, ни иных благ, кроме тех, которые они находят. Ведь как бы ни был расточителен и небрежен наследник, он всё же когда-нибудь да просмотрит свои акты наследства, чтобы узнать, всеми ли своими правами он пользуется, не отняли ли чего-нибудь у него или у его предшественника. Но привычка, которая вообще имеет над нами великую власть, ни в чем не имеет над нами такой силы, как в том, чтобы научить нас быть рабами и приучить с легкостью проглатывать горький яд рабства, подобно Митридату, понемногу приучившему себя к самоотравлению.

It is astonishing how a people, as soon as it is subjected, at once falls into such forgetfulness of freedom that it is hard for it to wake and regain it. It serves so willingly that, looking at it, you would think it had lost not its freedom but its slavery. True, at first people are compelled and overcome by force; but the next generation, which has never seen freedom and does not know what it is, serves without regret and does voluntarily what its predecessors did under compulsion. Hence people born under the yoke, and so brought up in slavery, take the state into which they were born for the natural one; they accept it without looking ahead, content to live in the condition into which they were born, and without thinking to seek any other rights or any other goods than those they find. Yet however extravagant and careless an heir may be, he will surely look through his deeds of inheritance some day, to learn whether he enjoys all his rights, whether anything has been taken from him or from his predecessor. But habit, which in general has great power over us, has no such strength over us in anything as in teaching us to be slaves and accustoming us to swallow with ease the bitter poison of slavery, like Mithridates, who little by little accustomed himself to taking poison.

................................................................................................................................................

…………

Во всех странах и во всяком воздухе противно рабство и приятна свобода, и потому надо жалеть тех, которые родились с игом на шее. Но надо и извинять таких людей, так как они никогда не видали даже тени свободы и потому не замечают всего зла рабства. Ведь никто не сожалеет о том, чего никогда не имел, и приходит сожаление только после потерянного удовольствия.

In every country and in every climate slavery is repugnant and freedom pleasing, and so one must pity those who were born with the yoke on their necks. But one must also excuse such people, since they have never seen even the shadow of freedom and so do not notice all the evil of slavery. For no one regrets what he has never had, and regret comes only after a pleasure lost.

Для человека естественно быть свободным и желать быть им; но вместе с тем его природа такова, что он привыкает ко всему.

It is natural for man to be free and to wish to be so; but at the same time his nature is such that he grows used to everything.

Итак, мы скажем, что (человеку естественны все вещи, к которым он привыкает. Так что) первая причина добровольного рабства есть привычка — та привычка, по которой самые лучшие кони сначала грызут свои удила, а потом играют ими, сначала рвутся из-под седла, а под конец как бы с гордостью гарцуют в своей сбруе. Люди говорят, что они всегда были подданными, что их отцы жили таковыми, — думают, что должны переносить неволю, заставляют себя верить в это и на основании давности оправдывают власть тех, которые их тиранят. Но среди таких покорных встречаются и благородные люди, которые, чувствуя тяжесть ига, желают свергнуть его и никогда не привыкают к подчинению. Эти люди, как Улисс, который на море и на земле желал видеть дым своего родного очага, помнят о своих естественных правах и о свободных своих предках; обладая ясным пониманием и проницательным умом, они не довольствуются, подобно грубой толпе, только тем, что у них под ногами, но имеют головы на плечах, — головы, воспитанные образованием и наукой. И эти люди, если бы свобода совсем покинула мир, если бы навсегда была потеряна для людей, все-таки чувствовали бы ее в своем духе и любили бы ее, так как рабство им всегда противно, как бы его ни наряжали.

So we shall say that (all things to which man grows used are natural to him. So that) the first cause of voluntary servitude is habit — that habit through which the best horses at first gnaw at their bits and later play with them, at first strain to break free of the saddle and in the end prance in their harness as if with pride. People say that they have always been subjects, that their fathers lived so; they think they must bear their bondage, make themselves believe it, and on the strength of long usage justify the power of those who tyrannize over them. But among such submissive people there are also noble ones who, feeling the weight of the yoke, wish to throw it off and never grow used to subjection. These people, like Ulysses, who on sea and on land longed to see the smoke of his own hearth, remember their natural rights and their free forebears; having a clear understanding and a penetrating mind, they are not content, like the brutish crowd, with only what lies at their feet, but have heads on their shoulders — heads nurtured by education and learning. And these people, if freedom were to leave the world entirely, if it were lost to people forever, would still feel it in their spirit and love it, for slavery is always repugnant to them, however it is dressed up.

Турецкий султан догадался об этом. Он решил, что книги и ученье более всего пробуждают в людях сознание самих себя и ненависть к тирании. Говорят, что в его владениях есть только такие ученые, которые ему нужны. И от этого, как бы ни были многочисленны люди, сохранившие в себе, несмотря ни на что, преданность свободе, они при всем их желании и рвении не имеют никакого влияния; и это потому, что, при полном отсутствии свободы говорить и даже думать, они не могут знать друг друга.

The Turkish sultan grasped this. He concluded that books and study, more than anything, awaken in people the consciousness of themselves and the hatred of tyranny. It is said that in his dominions there are only such scholars as he needs. And so, however many there may be who in spite of everything have kept their devotion to freedom, for all their desire and zeal they have no influence whatever; and that is because, with freedom to speak and even to think wholly absent, they cannot know one another.

Итак, главная причина, по которой люди добровольно отдаются в рабство, в том, что они рождаются и воспитываются в этом положении. От этой причины происходит и другая та, что под властью тиранов люди легко делаются трусливыми и женственными. Тиран никогда не думает, чтобы его власть была прочна, и потому старается, чтобы под его властью не было ни одного достойного человека.

So the chief reason why people voluntarily give themselves up to slavery is that they are born and brought up in that condition. From this cause springs another as well: that under the power of tyrants people easily become cowardly and effeminate. A tyrant never believes his power secure, and so he takes care that under his power there shall not be a single worthy man.

Эта хитрость, при помощи которой тираны одуряют своих подданных, ни на чем так ясно не обнаруживается, как на том, что сделал Кир с лидийцами после того, как завладел их главным городом Лидией и взял в плен Креза, этого богатого государя, и увез его с собой. Когда ему объявили, что лидийцы возмутились, он скоро вновь покорил их; но не желая разрушать такой прекрасный город и постоянно держать там армию, чтобы сохранять его за собой, он придумал другое средство: он устроил там увеселительные места, трактиры, публичные дома, зрелища и сделал предписание, чтобы все жители пользовались всем этим. И этот способ оказался столь действительным, что после этого ему уже не нужно было воевать с лидийцами. Эти несчастные люди забавлялись тем, что придумывали разные новые игры; так что римляне от них заимствовали слово, которым мы называем провождением времени: «ludi».

This cunning, by which tyrants stupefy their subjects, is nowhere shown so clearly as in what Cyrus did with the Lydians after he had taken their chief city, Lydia, and captured Croesus, that rich sovereign, and carried him off. When he was told that the Lydians had revolted, he soon subdued them again; but not wishing to destroy so fine a city, or to keep an army there always in order to hold it, he devised another means: he set up places of amusement there, taverns, brothels, and spectacles, and gave orders that all the inhabitants should make use of all these. And this method proved so effective that after it he never again needed to make war on the Lydians. These unhappy people amused themselves by devising all sorts of new games, so that the Romans borrowed from them the word by which we call our pastimes: “ludi.”

Тираны не признают открыто того, что они хотят развратить своих подданных, но то, что Кир откровенно применил, то в действительности делают все, так как свойство простого народа в городах таково, что он бывает подозрителен лишь к тем, которые его любят, и прост и податлив по отношению к тем, которые его обманывают. Не думаю, чтобы нашлась какая-либо птица, которая бы лучше ловилась на приманку, или рыба, которая лучше попадала бы на крючок, чем все народы попадаются в рабство из-за малейшего перышка, которым им, как говорится, помажут по губам (так что надо удивляться, как они легко поддаются, лишь только пощекочут их). Театры, игры, представления, шутовства, гладиаторы, странные животные, картины и другие подобные глупости составляли для древних приманку рабства, цену их свободы и оружие тирании. Таковы были приемы приманок древних тиранов, употреблявшиеся ими с целью усыпления их подданных под их игом. Таким образом, одуренные этими забавами, увеселяемые пустыми зрелищами, устраиваемыми перед их глазами, народы привыкали рабствовать не хуже, чем малые дети, которые выучиваются читать лишь для того, чтобы знать содержание блестящих картинок в книжках.

Tyrants do not admit openly that they want to corrupt their subjects, but what Cyrus applied openly, in fact all of them do, for the nature of the common people in towns is such that they are apt to be suspicious only of those who love them, and simple and pliant toward those who deceive them. I do not think there is any bird more readily caught by bait, or any fish that takes the hook more readily, than all peoples fall into slavery for the least little feather that, as the saying goes, is brushed across their lips (so that one must marvel how easily they give way the moment they are tickled). Theaters, games, plays, buffooneries, gladiators, strange animals, pictures, and other such follies were for the ancients the bait of slavery, the price of their freedom, and the weapons of tyranny. Such were the baits of the ancient tyrants, which they used to lull their subjects to sleep under their yoke. Thus, stupefied by these amusements, entertained by empty spectacles staged before their eyes, peoples grew used to being slaves no worse than little children who learn to read only so as to know what the bright pictures in their books are about.

Ассирийские цари и после них мидийские показывались народу по возможности реже, чтобы народ думал, что они представляют из себя нечто необычайно великое, и чтобы так и оставался в этом заблуждении, ибо людям свойственно преувеличивать в своем воображении то, чего они не могут видеть. Таким образом, народы, находившиеся под властью ассирийского владычества, были приучены рабствовать при помощи этой тайны и тем охотнее рабствовали, чем меньше знали своего господина; а иногда и совсем не знали, есть ли он, и все по доверию боялись того, кого никто не видал. Первые цари Египта показывались не иначе, как имея иногда ветку, а иногда огонь на голове, и выходили в масках и этим возбуждали в своих подданных уважение и удивление; тогда как люди, не слишком раболепные и глупые, мне кажется, сочли бы их только забавными и смешными. Прямо жалки и ничтожны те уловки, которыми пользовались тираны древности ради утверждения своей тирании в народе, столь податливом на их обманы. Не было такой сети, в которую не попадался бы народ; и никогда тираны легче не обманывали народ, легче не подчиняли его, как когда сами смеялись над ним. Итак, было ли такое время, когда бы тираны, ради утверждения своей власти, не приучали народ не только к повиновению и рабству, но и к обожанию?

The Assyrian kings, and after them the Median, showed themselves to the people as seldom as they could, so that the people would think them something extraordinarily great and would stay in that delusion, for it is natural to people to magnify in their imagination what they cannot see. In this way the peoples under Assyrian dominion were trained to be slaves by means of this mystery, and were the more willing slaves the less they knew their master; and sometimes they did not know at all whether he existed, and all of them, on trust, feared one whom no one had seen. The first kings of Egypt never appeared except with something on their heads, sometimes a branch, sometimes fire, and they came out in masks, and by this they aroused respect and wonder in their subjects; whereas people not too servile and foolish would, it seems to me, have found them merely amusing and ridiculous. Downright pitiful and paltry are the tricks the tyrants of antiquity used to establish their tyranny over a people so pliant to their deceptions. There was no net into which the people would not fall; and never did tyrants deceive the people more easily, or subject them more easily, than when they themselves were laughing at them. So, was there ever a time when tyrants, to establish their power, did not train the people not only to obedience and slavery but even to adoration?

Всё, что я сказал до сих пор о том, как тираны учат людей повиноваться им, касается простого и грубого народа.

All that I have said so far of how tyrants teach people to obey them concerns the common people, simple and brutish.

Теперь же я подхожу к вопросу, который составляет секрет и главное оружие тирании. Тот, кто думает, что тираны охраняют себя оружием стражи и орудиями крепости, тот очень заблуждается; правда, они пользуются этим, но больше для формы и для страха, чем на самом деле полагаются на них. Телохранители не допускают во дворцы не тех людей, которые опасны, а лишь тех ничтожных людей, которые не могут причинить тирану никакого вреда.

But now I come to the question that makes up the secret and the chief weapon of tyranny. Whoever thinks that tyrants guard themselves with the arms of their guards and the guns of their fortresses is much mistaken; true, they make use of these, but more for show and for fear than because they actually rely on them. The bodyguards keep out of the palaces not the people who are dangerous, but only those insignificant people who can do the tyrant no harm.

Если мы подсчитаем число убитых римских императоров, то увидим, что их телохранители не столько избавляли их от опасностей, сколько убивали их. Не оружие и не вооруженные люди — конные и пешие — защищают тиранов, но, как ни трудно этому поверить, три или четыре человека поддерживают тирана и держат для него всю страну в рабстве. Всегда круг приближенных тирана состоял из пяти или шести человек; эти люди или сами вкрадывались к нему в доверие, или были приближаемы им, чтобы быть соучастниками его жестокостей, товарищами его удовольствий, устроителями его наслаждений и сообщниками его грабительств. Эти шестеро заставляют своего начальника быть злым не только его собственной, но еще и их злостью. Эти шестеро имеют шестьсот, находящихся под их властью и относящихся к шестерым так же, как шестеро относятся к тиранам. Шестьсот же имеют под собой шесть тысяч, которых они возвысили, которым дали управление провинциями или денежными делами, — с тем чтобы они служили их корыстолюбию и жестокости и чтобы делали зло, которое может продолжаться только при них и только ими избавляется от законной кары. За этими следует еще большая свита. И тот, кому охота забавляться — распутывать эту сеть, увидит, что не только шесть тысяч, но сотни тысяч, миллионы скованы этой цепью с тираном. Ради этого умножаются должности, которые все суть поддержка тирании, и все занимающие эти должности люди имеют тут свои выгоды, и этими выгодами они связаны с тиранами, и людей, которым тирания выгодна, такое множество, что их наберется почти столько же, сколько тех, которым свобода была бы радостна. И как доктора говорят, что если есть в нашем теле что-нибудь испорченное, то тотчас же к этому больному месту приливают все дурные соки, так же точно и к государю, как скоро он делается тираном, собирается всё дурное, — все подонки государства, куча воров и негодяев, не способных ни на что, но корыстолюбивых и алчных, — собираются, чтобы участвовать в добыче, чтобы быть под большим тираном маленькими тиранятами. Так делают большие грабители и знаменитые корсары. Одни делают разведки, другие останавливают путешественников; одни караулят, другие в засаде; одни убивают, другие грабят, и, — хотя между ними есть различие, ибо одни — слуги, а другие — начальники, — все они участники в добыче.

If we count up the number of Roman emperors who were murdered, we shall see that their bodyguards did not so much save them from dangers as kill them. It is not arms, nor armed men, horse and foot, that defend tyrants; but, hard as it is to believe, three or four men uphold the tyrant and keep the whole country in slavery for him. The tyrant’s inner circle has always consisted of five or six men; these men either wormed their way into his confidence themselves or were drawn close by him, to be accomplices in his cruelties, companions of his pleasures, purveyors of his delights, and confederates in his robberies. These six make their chief wicked not only with his own wickedness but with theirs as well. These six have six hundred under their power, who stand to the six as the six stand to the tyrants. And the six hundred have under them six thousand, whom they have raised up and to whom they have given the government of provinces or the management of money, so that these should serve their greed and cruelty and do evil that can go on only under them and escapes lawful punishment only through them. After these comes a still larger retinue. And whoever has a mind to amuse himself unraveling this net will see that not six thousand only but hundreds of thousands, millions, are bound to the tyrant by this chain. To this end offices are multiplied, all of which are props of tyranny, and all the people who hold these offices have their gains from it, and by these gains they are bound to the tyrants; and the people to whom tyranny brings gain are so many that there are almost as many of them as of those to whom freedom would be a joy. And as doctors say that if there is anything corrupt in our body, all the bad humors at once flow to that sore spot, just so, to a sovereign, as soon as he becomes a tyrant, all that is bad gathers — all the dregs of the state, a heap of thieves and scoundrels, fit for nothing, but greedy and grasping — they gather to share in the spoils, to be little tyrantlings under the great tyrant. This is what great robbers and famous corsairs do. Some scout, others stop travelers; some keep watch, others lie in ambush; some kill, others rob; and — though there is a difference among them, for some are servants and others chiefs — all of them are sharers in the spoils.

Так что тиран подчиняет одних подданных посредством других и бывает охраняем теми, которых, если бы они не были негодяи, он бы должен был опасаться. Но, как говорится, «чтобы колоть дрова, делают клинья из того же дерева», — так и его телохранители таковы же, как и он. Бывает, что и они страдают от него; но эти оставленные богом, потерянные люди готовы переносить зло, только бы им быть в состоянии делать его не тому, кто делает зло им, но тем, которые переносят его и не могут иначе.

So the tyrant subjects some of his subjects by means of others, and is guarded by those whom, were they not scoundrels, he would have to fear. But, as the saying goes, “to split wood, they make wedges of the same wood”; so his bodyguards too are such as he is. At times they too suffer from him; but these lost men, forsaken by God, are ready to endure evil, if only they may be able to do it, not to the one who does evil to them, but to those who endure it and cannot do otherwise.

Ла Боэти.

La Boétie

ОРЕЛ

The Eagle

Проживал у нас тоже некоторое время в остроге орел (Карагуш), из породы степных, небольших орлов. Кто-то принес его в острог раненого и измученного. Вся каторга обступила его; он не мог летать: правое крыло его висело по земле, одна нога была вывихнута. Помню, как он яростно оглядывался кругом, осматривая любопытную толпу, и разевал свой горбатый клюв, готовясь дорого продать свою жизнь.

For some time we also had an eagle (Karagush) living with us in the prison, one of the small steppe eagles. Someone brought him into the prison wounded and exhausted. All the convicts crowded around him; he could not fly: his right wing trailed on the ground, and one leg was dislocated. I remember how fiercely he glared all around, looking over the curious crowd, and opened wide his hooked beak, ready to sell his life dearly.

Когда на него насмотрелись и стали расходиться, он отковылял, хромая, прискакивая на одной ноге и помахивая здоровым крылом, в самый дальний конец острога, где забился в углу, плотно прижавшись к палям. Тут он прожил у нас месяца три и во всё время ни разу не вышел из своего угла. Сначала приходили часто глядеть на него, натравливали на него собаку. Шарик кидался на него с яростью, но, видимо, боялся подступить ближе, что очень потешало арестантов.

When they had looked their fill and begun to disperse, he hobbled off, limping, hopping on one leg and flapping his good wing, to the farthest end of the prison, where he huddled in a corner, pressed close against the stakes of the palisade. There he lived among us for some three months, and in all that time he never once came out of his corner. At first people often came to look at him and set the dog on him. Sharik would fly at him furiously but was evidently afraid to come any closer, which greatly amused the convicts.

— Зверь! — говорили они, — не дается!

“A wild beast!” they would say. “He won’t give in!”

Потом и Шарик стал больно обижать его; страх прошел, и он, когда натравливали, изловчался хватать его за больное крыло. Орел защищался изо всех сил когтями и клювом и гордо и дико, как раненый король, забившись в свой угол, оглядывал любопытных, приходивших его рассматривать. Наконец всем он наскучил, все его бросили и забыли, и, однакож, каждый день можно было видеть возле него клочки свежего мяса и черепок с водой. Кто-нибудь да наблюдал же его. Он сначала и есть не хотел, не ел несколько дней; наконец стал принимать пищу, но никогда из рук или при людях.

Later Sharik too began to hurt him badly; his fear had passed, and when he was set on, he contrived to seize him by the injured wing. The eagle defended himself with all his strength, with claws and beak, and, huddled in his corner, proudly and wildly, like a wounded king, he surveyed the curious who came to look him over. At last everyone grew tired of him; everyone abandoned and forgot him; and yet every day there could be seen beside him scraps of fresh meat and a shard of pottery with water. Someone, after all, was watching over him. At first he would not even eat, and went without food for several days; at last he began to take food, but never from anyone’s hand or with people about.

Мне случалось не раз издали наблюдать его. Не видя никого и думая, что он один, он иногда решался недалеко выходить из угла и ковылять вдоль паль, шагов на двенадцать от своего места, потом возвращался назад, потом опять выходил, точно делал моцион.

More than once I happened to watch him from a distance. Seeing no one and thinking himself alone, he would sometimes venture a little way out of his corner and hobble along the palisade, some twelve paces from his place, then go back again, then come out again, just as if he were taking his constitutional.

Завидя меня, он тотчас же изо всех сил, хромая и прискакивая, спешил на свое место и, откинув назад голову, разинув клюв, ощетинившись, тотчас же приготовлялся к бою. Никакими ласками я не мог смягчить его: он кусался и бился, говядины от меня не брал и всё время, бывало, как я над ним стою, пристально-пристально смотрит мне в глаза своим злым пронзительным взглядом. Одиноко и злобно он ожидал смерти, не доверяя никому и не примиряясь ни с кем.

Catching sight of me, he would at once hurry back to his place with all his might, limping and hopping, and, throwing back his head, opening his beak wide, bristling, would at once make ready for battle. No caresses could soften him: he bit and fought, would not take beef from me, and whenever I stood over him, he would look intently, intently into my eyes the whole time with his fierce, piercing gaze. Alone and spiteful, he waited for death, trusting no one and making peace with no one.

Наконец арестанты точно вспомнили о нем, и хоть никто не заботился, никто и не поминал о нем месяца два, но вдруг во всех точно явилось к нему сочувствие. Заговорили, что надо вынести орла.

At last the convicts seemed to remember him, and though no one had cared, no one had so much as mentioned him for some two months, suddenly a sympathy for him seemed to spring up in all of them. They began saying that the eagle ought to be carried out.

— Пусть хоть околеет, да не в остроге, — говорили одни.

“Let him croak if he must, only not in the prison,” some said.

— Вестимо, птица вольная, суровая, не приучишь к острогу-то, — поддакивали другие.

“Sure enough, he’s a free bird, a stern one; you won’t get him used to prison,” others chimed in.

— Знать, он не так, как мы, — прибавил кто-то.

“Seems he’s not like us,” someone added.

— Вишь, сморозил: то птица, а мы, значит, человеки.

“Hear what nonsense he’s talking! That’s a bird, and we, see, are human beings.”

— Орел, братцы, есть царь лесов... — начал краснобай Скуратов, но его на этот раз не стали слушать.

“The eagle, brothers, is the king of the forests…” began Skuratov, the smooth talker, but this time no one would listen to him.

Раз после обеда, когда пробил барабан на работу, взяли орла, зажав ему клюв рукой, потому что он начал жестоко драться, и понесли из острога.

Once after dinner, when the drum beat for work, they took the eagle, holding his beak shut with a hand because he had begun to fight savagely, and carried him out of the prison.

Дошли до вала. Человек двенадцать, бывших в этой партии, с любопытством желали видеть, куда пойдет орел. Странное дело: все были чем-то довольны, точно отчасти сами они получили свободу.

They came to the rampart. The twelve or so men in this work party were curious to see where the eagle would go. A strange thing: all of them were somehow pleased, as though they themselves had in part received their freedom.

— Ишь, собачье мясо: добро ему творишь, а он всё кусается! — говорил державший его, почти с любовью смотря на злую птицу.

“Look at him, the dog’s meat: you do him a kindness, and he keeps on biting!” said the one holding him, looking at the fierce bird almost with love.

— Отпущай его, Микитка!

“Let him go, Mikitka!”

— Ему, знать, чёрта в чемодане не строй. Ему волю подавай, заправскую волю-волюшку.

“No tricks will do for him, it seems. Give him liberty, real liberty, sweet liberty.”

Орла бросили с валу в степь. Это было глубокою осенью, в холодный и сумрачный день. Ветер свистал в голой степи и шумел в пожелтелой, иссохшей, клочковатой степной траве. Орел пустился прямо, махая больным крылом и как бы торопясь уходить от нас, куда глаза глядят.

They threw the eagle from the rampart into the steppe. It was late autumn, a cold and gloomy day. The wind whistled over the bare steppe and rustled in the yellowed, withered, tufted steppe grass. The eagle set off straight ahead, flapping his injured wing, as if in a hurry to get away from us, wherever his eyes might lead him.

Арестанты с любопытством следили, как мелькала в траве его голова.

The convicts watched with curiosity as his head flashed in and out of sight in the grass.

— Вишь его! — задумчиво проговорил один.

“Look at him!” one said thoughtfully.

— И не оглянется! — прибавил другой.

“Won’t even look back!” added another.

— Ни разу-то, братцы, не оглянулся, бежит себе!

“Not once, brothers, has he looked back — off he runs!”

— А ты думал, благодарить воротится? — заметил третий.

“What did you think, he’d come back to thank you?” remarked a third.

— Знамо дело, воля! Волю почуял.

“Of course: liberty! He’s caught the scent of liberty.”

— Слобода, значит.

“Freedom, that’s what.”

— И не видать уж, братцы...

“Can’t see him anymore, brothers…”

— Чего стоять-то? Марш! — закричали конвойные; и все молча поплелись на работу.

“What are you standing there for? March!” shouted the escort soldiers; and all of them trudged off to work in silence.

Ф. М. Достоевский (из «Записок из Мертвого дома»).

Fyodor Dostoevsky (from “Notes from the House of the Dead”)

Translation notes

The Israelites ask Samuel for a king in 1 Samuel 8. ↑
The row of dots is printed in the Russian and marks a passage left out. ↑
The words in parentheses are printed so; the sentence reads on without them. «Добровольное рабство», literally “voluntary slavery,” is given the English name the discourse usually bears, “voluntary servitude”; elsewhere «рабство» is “slavery.” ↑
Lydia, as printed; the chief city of the Lydians was Sardis. «Ludi» is Latin for games and public shows. ↑
«Помазать по губам», “to brush across the lips,” is a Russian saying for luring someone with a taste of what they will not get. ↑
«Карагуш» is a Turkic name for the steppe eagle; it means “black bird.” ↑
Sharik is the dog’s name, a common one for dogs in Russia; it means “little ball.” ↑
«Собачье мясо», “dog’s meat,” is a common Russian term of abuse. ↑
Literally “don’t build him a devil in a suitcase”; the saying seems to mean that no contrivance or trick will content him. «Волюшка» is a fond form of «воля», “liberty.” ↑
«Слобода» is a folk form of «свобода», “freedom”; the others say «воля», given here as “liberty.” ↑

Where each paragraph came from

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · close to the original .

Original · French

Mais, certes, les médecins conseillent bien de ne mettre pas la main aux playes incurables-, et ie ne fois pas sagement de vouloir en cecy conseiller le peuple qui a perdu, long temps y a, toute cognoissance, et duquel, puis qu'il ne sent plus son mal, cela seul montre assez que sa maladie est mortelle …

Source text: archive.org

Related · «Добровольное рабство, сочинение французского писателя Боэти, половины 16-го века»

Решитесь не служить более, и вы свободны.

Я не хочу, чтобы вы бились с ним, нападали на него, но чтобы вы только перестали поддерживать его и вы увидите, что он, как огромная статуя, из-под которой вынули основание, упадет от своей тяжести и разобьется вдребезги.

Source text: tolstoy.ru

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

La Boétie's sentence, without its opening «Mais, certes,» and with two small changes: "ie ne fois pas sagement" (I do not act wisely) is «я боюсь, что я поступаю глупо», and "conseiller" (to advise) loses "en cecy" (in this). The French goes on with a sentence the reading leaves out: «Cherchons doncques par coniectures, si nous en pouvons trouver, comment s'est ainsi si avant enracinée cette opiniastre volonté de servir, qu'il semble maintenant que l'amour mesme de la liberté ne soit pas si naturelle» (let us seek by conjecture how this stubborn will to serve took root so deep that the love of liberty itself now seems less natural). The sentence before «Mais, certes, les médecins» in the Discours, the tyrant falling «comme un grand colosse à qui on a desrobbé la base», is where Tolstoy's earlier translation of the Discours's opening pages ends, the May reading of the monthly readings printed in vol. 42 (related).

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · shortened by Tolstoy .

Original · French

Premièrement, cela est, comme ie crois, hors de nostre doubte, que, si nous vivions avecques lesdroicts que nature nous a donnez et les enseignements qu'elle nous apprend, nous serions naturellement obéissants aux parents, subiects à la raison, et serfs-de personne.

De l'obéissance que chascun , sans aultre advertissement que de son naturel, porte à ses père et mère, touts les hommes en sont tesmoings, chascun en soy et pour soy …

… pour cette heure ie ne penserois point faillir en croyant qu'il y a en nostre ame quelque naturelle semence de raison, qui, entretenue par bon conseil et coustume, fleurit en vertu, et au contraire, souvent ne cuvant durer contre les vices survenus, estoufîee s'avorte.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

La Boétie's paragraph, shortened. Kept: had we lived by what nature gave and taught us, we would obey our parents, be subject to reason, and be no one's serfs; every man is witness of obedience to father and mother. "Les droicts que nature nous a donnez" (the rights nature gave us) is «теми правилами и поучениями», and "comme ie crois" is dropped. Cut: whether reason is born with us, "une question débattue au fond par les académiques" (a question argued through by the Academics). La Boétie's "quelque naturelle semence de raison, qui, entretenue par bon conseil et coustume, fleurit en vertu" (some natural seed of reason which, kept up by good counsel and custom, flowers into virtue) is «естественное свойство души, и если люди поддерживают его в себе, то он расцветает в добродетель», and the rest of the sentence, the seed stifled by vices ("estouffée s'avorte"), is cut.

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · shortened by Tolstoy .

Original · French

Mais, certes, s'il y a rien de clair et d'apparent en la nature, et en quoy il ne soit pas permis de faire l'aveugle, c'est cela, Que nature, le ministre de Dieu, et la gouvernante des hommes, nous a touts faicts de mesme forme, et, comme il semble, à mesme moule, à fin de nous entrecognoistre touts pour compaignons, ou plustost frères …

… si n'a elle pourtant entendu nous mettre en ce monde comme dans un camp clos …

… mais plustost faut il croire que, faisant ainsin aux uns les parts plus grandes, et aux aultres plus petites, elle voulait faire place à la fraternelle affection *, à fin qu'elle eust oii s'employer, ayants les uns puissance de donner ayde, et les aultres besoing d'en recevoir.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

Close, with one title of nature cut: La Boétie's "nature, le ministre de Dieu, et la gouvernante des hommes" (nature, God's minister and the governess of men) is «природа». "Nous mettre en ce monde comme dans un camp clos" (to put us in this world as in a closed field of combat) becomes «посеять вражды между нами», and "des brigands armez dans une forest" (armed brigands in a forest) «разбойники в лесу». The paragraph ends with La Boétie's: nature gave some more and others less so that brotherly affection would have room, some able to give help and others needing it.

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · reworded by Tolstoy .

Original · French

Puis doncques que cette bonne mère nous a donné à touts toute la terre pour demeure, nous a touts logez aulcunement en une mesme maison, nous a touts figurez en mesme paste, à fin que chascun se peust mirer et quasi recognoistre l'un dans l'aultre …

… si elle nous a à touts en commun donné ce grand présent de la voix et de la parole, pour nous accointer et fraterniser dadvantage, et faire, par la coutume et mutuelle déclaration de nos pensées, une communion de nos volontez …

… si elle a montré, eii toutes choses, qu'elle ne vouloit tant nous faire touts unis, que touts uns …

… il ne fault pas faire double que nous ne soyons touts naturellement libres, puis que nous sommes touts compaignons^ et ne peult tumber en l'entendement de personne que nature ayt mis aulcuns en servitude, nous ayant touts mis en compaignie.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

La Boétie's conclusion is changed. His paragraph argues from what nature gave us all in common to "il ne fault pas faire doubte que nous ne soyons touts naturellement libres, puis que nous sommes touts compaignons" (there can be no doubt that we are all naturally free, since we are all companions); Tolstoy's ends «то нет сомнения, что мы должны быть сотоварищами», and La Boétie's next clause, that nature cannot be thought to have "mis aulcuns en servitude" (put any into servitude), becomes «чтобы природа одним определила быть рабами, а другим — господами». Of nature's gifts, "toute la terre pour demeure" (the whole earth for a dwelling) and "une mesme maison" (one house) are cut, and "nous a touts figurez en mesme paste" (shaped us all of one dough) is «дала нам один и тот же внешний вид». "Si elle a montré, en toutes choses, qu'elle ne vouloit tant nous faire touts unis, que touts uns" (if she showed in all things that she wished us less all united than all one) becomes «так как, наконец, это ее стремление к объединению подтверждается и природой всех вещей в мире».

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · reworded by Tolstoy .

Original · French

Mais, à la vérité, c'est bien pour néant de débattre si la liberté est naturelle, puis qu'on ne peult tenir aulcun en servitude sans luy faire tort, et qu'il n'y a rien au monde si contraire à la nature (estant toute raisonnable), que l'iniure.

Les bestes (ce m'aid' Dieu!) si les hommes ne font trop les sourds, leur crient, vive liberté.

Nous appastoris le cheval deslors qu'il est nay, pour l'apprivoiser à servir^ et si ne le savons nous tant flatter, que quand ce vient à le domter, il ne morde le frein, qu'il ne rue contre l'esperon, comme, ce semble, pour montrer à la nature, et tesmoigner au moins par là, que s'il sert, ce n'est pas de son gré, mais par nostre contraincte.

… puis que les bestes, qui encores sont faictes pour le service de l'homme, ne se peuvent accoustumer à servir qu'avecques protestation d'un désir contraire : quel malencontre a esté cela, qui a peu tant desnaturer l'homme, seul nay, de vray, pour vivre franchement, de luy faire perdre la souvenance de son premier estre et le désir de le reprendre?

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

The reason La Boétie gives for liberty being natural is changed. His is "puis qu'on ne peult tenir aulcun en servitude sans luy faire tort, et qu'il n'y a rien au monde si contraire à la nature (estant toute raisonnable), que l'iniure" (since no one can be held in servitude without being wronged, and nothing in the world is so contrary to nature, which is wholly reasonable, as a wrong); Tolstoy's is «так как никто не может не чувствовать страданий, находясь в рабстве, и нет на свете ничего столь невыносимого, как унижение»: the wrong done becomes the suffering felt, and "l'iniure", the sixteenth century's word for a wrong, «унижение». The beasts "qui encores sont faictes pour le service de l'homme" (which are even made for man's service) are «Животные, которые ниже человека», and "quel malencontre a esté cela" (what mischance was it) «Что же за странное явление». Cut: the fish that dies out of water; the animals that, had they ranks, would make liberty their nobility; the elephant that breaks its tusks to buy its freedom with the ivory; and two lines of La Boétie's French verse with his address to his friend Longa. The rest is close: the beasts crying "vive liberté", the horse that bites the bit to show it serves by our constraint, and man, alone born free, who has lost "la souvenance de son premier estre" (the memory of his first being), «воспоминание о свободе».

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · reworded by Tolstoy .

Original · French

Il y a trois sortes de tyrans (ie parle des meschants princes) : Les uns ont le royaume par l'eslection du peuple^ les aultres, par la force des armes; les aultres, par la succession de leur race.

Celuy à qui le peuple a donné Testât, debvroit estre, ce me semble, plus supportable; …

… ils ne veoyent aultre moyen, pour asseurer la nouvelle tyrannie, que d'estendre fort la servitude, et estranger * tant les subiects de la liberté, encores que la mémoire en soit fresche, qu'ils la leur puissent faire perdre.

Les esleus, comme s'ils avoient prins des taureaux à domter, les traictent ainsi : Les conquérants pensent en avoir droict, comme de leur proye : Les successeurs, d'en faire ainsi que de leurs naturels esclaves.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

The three kinds of tyrant, with three changes and one cut. The elected tyrant "debvroit estre, ce me semble, plus supportable" (should be, it seems to me, more bearable) is «казалось, должен бы был быть более способен». His means of securing the new tyranny, to estrange his subjects from liberty "encores que la mémoire en soit fresche" (though its memory is fresh), become «урезывания свободы у своих подданных, — той свободы, которой и без того так мало у них осталось». "Les successeurs" (those who come by succession) are «Наследники же их», the heirs of the conquerors. Cut: "Les esleus, comme s'ils avoient prins des taureaux à domter, les traictent ainsi" (the elected treat them as if they had taken bulls to tame). Close otherwise: the hereditary kings who "tirent avecques le laict la nature du tyran" (draw the tyrant's nature in with their milk), and the conquerors who treat their subjects as their prey.

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · shortened by Tolstoy .

Original · French

Mais à propos , si d'adventure il naissoit auiourd'huy quelques gents, touts neufs, non accoustumez à la subiection, ny affriandez à la liberté, et qu'ils ne sceussent que c'est ny de l'une, ny de l'aultre, ny à grand' peine des noms ^ si on leur presentoit , ou d'estre subiects, ou vivre en liberté, à quoy s'accorderoient ils?

Il ne fault pas faire difficulté qu'ils n'aymassent trop mieulx obeïf seulement à la raison , que servir à un homme …

… duquel peuple ie ne lis iamais l'histoire, que ie n'en aye trop grand despit, quasi iusques à devenir inhumain pour me resiouir de tant de maulx qui leur en adveinrent.

Mais certes touts les hommes, tant qu'ils ont quelque chose d'homme, devant qu'ils se laissent assubiectir, il fault l'un des deux, ou qu'ils soient contraincts, ou deceus …

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

Close, then cut. The new-born people who would choose to obey reason rather than serve a man, the Israelites who made themselves a tyrant, and men subdued by force or deceit are La Boétie's, with "ny à grand' peine des noms" (and hardly the names) left out. The rest of his paragraph is cut: the examples of force (Sparta and Athens under Alexander, Athens under Pisistratus) and of deceit (Syracuse, which made Dionysius captain, then king, then tyrant).

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · reworded by Tolstoy .

Original · French

Il n'est pas croyable, comme le peuple, deslors qu'il est assubiecty, tumbe soubdain en un tel et si profond oubly de la franchise, qu'il n'est pas possible qu'il s'esveille pour la r'avoir, servant si franchement et tant volontiers, qu'on diroit, à le veoir, qu'il a non pas perdu sa liberté, mais sa servitude.

Il est vray qu'au commencement l'on sert contrainct, et .yaincu par la force : mais ceulx qui viennent aprez, n'ayants iamais veu la liberté, et ne sachants que c'est, servent sans regret, et font volontiers ce que leurs devanciers avoient faict par contraincte.

Et toutesfois il n'est point d'héritier si prodigue et nonchalant, qui quelquesfois ne passe les yeulx dans ses registres …

Mais certes la coustume , qui a en toutes choses grand pouvoir sur nous, n'a en aulcun endroictsi grande vertu qu'en cecy, de nous enseigner à servir, et (comme l'on dit que Mithridate se feit ordinaire à boire le poison ) pour nous apprendre à avaller et ne trouver pas amer le venin de la servitude.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

La Boétie's paragraph in order, with its first claim softened: a people once subjected falls into such oblivion of freedom "qu'il n'est pas possible qu'il s'esveille pour la r'avoir" (that it cannot possibly wake to regain it); in Tolstoy «что ему трудно проснуться, чтобы возвратить ее». At the end, custom teaches us "à avaller et ne trouver pas amer le venin de la servitude" (to swallow the venom of servitude and not find it bitter): «с легкостью проглатывать горький яд рабства». The rest is close, Mithridates included.

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · shortened by Tolstoy .

Original · French

A quel propos tout cecy? non pas certes que i'estime que le pays et le terrouer parfacent rien ; car en toulcs contrées, en tout air, est contraire la subiection, et plaisant d'estre libre …

… mais parce que ie suis d'fidvis qu'on ayt pitié de ceulx qui, en naissant, se sont trouvez le ioug au col, et que, ou bien on les excuse, ou bien qu'on leur pardonne, si n'ayants iamais veu seulement l'umbre de la liberté, et n'en . estant point advertis, ils ne s'apperceoivent point du mal que ce leur est d'estre esclaves.

On ne plaind iamais ce qu'on n'a iamais eu, et le regret ne vient point, sinon aprez le plaisir-, et tousiours est, avecques la cognoissance du bien, le souvenir de la ioye passée.

Source text: archive.org

La Servitude volontaire

… car en toutes contrées, en tout air, est amère la suietion, et plaisant d'estre libre …

Source text: gutenberg.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

The second extract begins inside La Boétie's sentence. He asks what the Spartans and Cato prove, and answers that country and soil count for nothing, since "en toutes contrées, en tout air, est contraire la subiection, et plaisant d'estre libre" (in every land, under every sky, subjection is hateful and freedom pleasant), and that he tells it so that we pity and excuse those born with the yoke on their necks. Tolstoy's Russian starts at «Во всех странах и во всяком воздухе», and joins the two halves with «и потому». Cut: the Cimmerians born in the half-year night, who do not miss the light, and the sentence's last clause, that the knowledge of good always brings the memory of past joy. «противно» follows this text's "contraire"; the manuscript Payen printed reads "amère" (bitter) (edition).

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · close to the original .

Original · French

Le naturel de rhomme est bien d'estre franc, et de le vouloir estre; mais aussi sa nature est telle, que naturellement il tient le ply que la nourriture luy donne.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

La Boétie's sentence, with one image made general: man's nature is such that "naturellement il tient le ply que la nourriture luy donne" (he naturally keeps the fold his upbringing gives him); in Tolstoy «он привыкает ко всему».

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · shortened by Tolstoy .

Original · French

Disons doncques. Ainsi qu'à l'homme toutes choses luy sont naturelles, à quoy il se nourrit et accoustiime-, mais seulement luy est naïf, à quoy sa nature simple et non altérée l'appelle : ainsi la première raison de la servitude volontaire, c'est la coustume …

Ils disent qu'ils ont esté tousiours subiects, que leurs pères ont ainsi vescu^ ils pensent qu'ils sont tenus d'endurer le mors, et se le font accroire par exemples-, et fondent eulx mesmes, sur la longueur, la possession de ceulx qui les tyrannisent-, mais, pour vray, les ans ne donnent iamais droict de malfiaire, ains aggrandissent Tiniure.

… qui ne s'apprivoisent iamais de la subiection, et qui tousiours, comme Ulysse, qui, par mer et par terre, cherchoit de veoir la fumée de sa case, ne se sçavent garder d'ad viser à leurs naturels privilèges, et de se souvenir des prédécesseurs et de leur premier estre …

… ce sont ceulx qui ayants la teste, d'eulx mesmes, bien faicte, l'ont encores polie par Festude et le sçavoir : ceulx là , quand la liberté seroit entièrement perdue, et toute hors du monde, l'imaginant et la sentant en leur esprit, et encores la savourant , la servitude ne leur est iamais de goust, pour si bien qu'on l'accoustre.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

La Boétie's paragraph, shortened in three places. Its first sentence distinguishes the natural from the habitual: "Ainsi qu'à l'homme toutes choses luy sont naturelles, à quoy il se nourrit et accoustume; mais seulement luy est naïf, à quoy sa nature simple et non altérée l'appelle" (all things to which a man is raised and used become as natural to him, but only that is native to him to which his simple and unaltered nature calls him); Tolstoy keeps the first half, which the Circle prints in parentheses, «(человеку естественны все вещи, к которым он привыкает. Так что)», and cuts the second. Cut also: "les ans ne donnent iamais droict de malfaire, ains aggrandissent l'iniure" (years never give a right to do wrong, but make the wrong greater); and of those who see clearly, that they look behind and before and recall the past to judge the future. Close otherwise: the horses that first bite the bit and then play with it; Ulysses looking for the smoke of his house; the better born, "mieulx nays", «благородные люди», who remember "de leur premier estre" (their first being), «о свободных своих предках»; and their heads, made well by nature and polished by study, «головы, воспитанные образованием и наукой».

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · shortened by Tolstoy .

Original · French

Le Grand Turc s'est bien advisé de cela, que les livres et la doctrine donnent, plus que toute aultre chose, aux hommes le sens de se recognoistre et de haïr la tyrannie : i'entends qu'il n'a en ses terres gueres de plus sçavants qu'il n'en demande.

Or, communeementj le bon zèle et affection de ceulx qui ont gardé malgré le temps la dévotion à la franchise, pour si grand nombre qu'il y en ayt, en demeure sans efl'ect pour ne s'entrecognoistre point : la liberté leur est toute ostee, soubs le tyran, de faire et de parler, et quasi de penser: …

Source text: archive.org

La Servitude volontaire

Le grand Turc s'est bien auisé de cela, que les liures et la doctrine donnent, plus que toute autre chose, aus hommes le sens et l'entendement de se reconnoistre et d'haïr la tirannie: i'entens qu'il n'a en ses terres gueres de gens sçauants ni n'en demande.

Source text: gutenberg.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

Close to this text, then cut. «Говорят, что в его владениях есть только такие ученые, которые ему нужны» follows its "i'entends qu'il n'a en ses terres gueres de plus sçavants qu'il n'en demande" (I hear he has in his lands hardly more learned men than he asks for); the manuscript Payen printed reads "gueres de gens sçauants ni n'en demande" (hardly any learned men, nor wants any) (edition). The liberty taken away "de faire et de parler, et quasi de penser" (to act and to speak, and almost to think) is «свободы говорить и даже думать». Cut: Momus's window in the heart, and Brutus and Cassius, who left Cicero out of their plot, with the rest of the paragraph on those who set out to free their country.

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · joined by Tolstoy from several places .

Original · French

… la première raison pourquoy les hommes servent volontiers , est ce Qu'ils naissent serfs, et sont nourris tels.

De cette cy en vient une aultre, Que ayseement les gents deviennent, soubs les tyrans , lasches et effeminez …

Mais , certes , cela est bien asseuré , que le tyran ne pense iamais que sa puissance luy soit asseurée , sinon quand il est venu à ce poinct qu'il n'a soubs luy homme qui vaille …

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

Joined from two places two pages apart. The first two sentences are La Boétie's, the first reason of voluntary servitude, that men are born serfs and raised so, and the second, that under tyrants men easily grow cowardly and effeminate; "la première raison" (the first reason) is «главная причина». Then the reading leaves out Hippocrates' refusal to serve the Persian king, the valor that is lost with liberty, and Xenophon's Hiero, and goes to "le tyran ne pense iamais que sa puissance luy soit asseurée, sinon quand il est venu à ce poinct qu'il n'a soubs luy homme qui vaille" (the tyrant never thinks his power secure until he has come to having no man of worth under him), which is «Тиран никогда не думает, чтобы его власть была прочна, и потому старается, чтобы под его властью не было ни одного достойного человека».

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · reworded by Tolstoy .

Original · French

… que Cyrus iPeit aux Lydiens, aprez qu'il se feut emparé de Sardes , la maistresse ville de Lydie , et qu'il eut prins*à mercy Cresus, ce tant riche roy, et l'eut emmené captif quand et soy …

… il y establit des bordeaux , des tavernes et ieux publicques; et feit publier cette ordonnance, Que les habitants eussent à en faire estât.

Il se trouva si bien de cette garnison , qu'il ne luy fallut lamais depuis tirer un coup d'cspee contre les Lydiens.

Ces pauvres gents misérables s'amusèrent à inventer toutes sortes de ieux, si bien que les Latins en ont tiré leur mot, et ce . ([ue nous appelions Passetemps, ils l'appellent lvdi, comme s'ils vouloient dire Lydi.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

Cyrus and the Lydians, with two changes. Cyrus took "Sardes, la maistresse ville de Lydie" (Sardis, the chief city of Lydia); in Tolstoy he took «их главным городом Лидией», so the city is named for the country and Sardis is gone. The Latins took their word from the Lydians, "et ce que nous appelions Passetemps, ils l'appellent ludi, comme s'ils vouloient dire Lydi" (and what we call pastimes they call ludi, as if to say Lydi); Tolstoy's sentence ends at «ludi», without the pun that explains it. Cyrus's "des bordeaux, des tavernes et ieux publicques" (brothels, taverns, and public games) are «увеселительные места, трактиры, публичные дома, зрелища», and his garrison of pleasures, "Il se trouva si bien de cette garnison" (he did so well by this garrison), «И этот способ оказался столь действительным». The opening clause, "cette ruse des tyrans, d'abestir leurs subiects" (this ruse of tyrants, to make beasts of their subjects), is «Эта хитрость, при помощи которой тираны одуряют своих подданных».

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · reworded by Tolstoy .

Original · French

Touts les tyrans n'ont pas ainsi déclaré si exprez qu'ils voulussent cffeminer leurs hommes : mais, pour vray, ce que celuy là ordonna formellement et en effect, soubs main ils l'ont pourchassé la pluspart.

A la vérité, c'est le naturel du menu populaire , duquel le nombre est tousiours plus grand dans les villes : il est souspeçonneux à l'endroict de celuy qui l'ayme , et simple envers celuy qui le trompe.

Les théâtres , les ieux , les farces , les spectacles , les gladiateurs , les bestes estranges , les médailles, les tableaux et aultres telles drogueries , estoient aux peuples anciens les appasts de la servitude , le prix de leur liberté, les utils de la tyrannie.

Ainsi les peuples, assottis, trouvants beaulx ces passetemps, amusez d'un vain plaisir qui leur passoit devant les yeulx, s'accoustumoient à servir aussi niaisement, mais plus mal, que les petits enfants qui , pour voir les luisants images de livres ilhiminez , apprennent à lire.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

Close in order, with two comparisons changed. What Cyrus did openly, tyrants "soubs main ils l'ont pourchassé la pluspart" (most of them have pursued in secret): «то в действительности делают все»; and "effeminer leurs hommes" (to make their men effeminate) is «развратить своих подданных». The peoples learned to serve "aussi niaisement, mais plus mal, que les petits enfants" (as foolishly as, but worse than, little children who learn to read to see the bright pictures in illuminated books): «не хуже, чем малые дети». The parenthesis «(так что надо удивляться, как они легко поддаются, лишь только пощекочут их)» is La Boétie's "et est chose merveilleuse qu'ils se laissent aller ainsi tost, mais seulement qu'on les chatouille". "Les médailles" is left out of the list of baits. The bird, the fish, and the feather passed before the mouth are La Boétie's.

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · joined by Tolstoy from several places .

Original · French

Les roys d'Assyrie, et encores aprez eulx, ceulx de Mede, ne se presentoient en public que le plus tard qu'ils pouvoient, pour mettre en double ce populas s'ils estoient en quelque chose plus qu'hommes …

Les premiers roys d'Egypte ne se montroient gueres, qu'ils ne portassent tantost une branche, tantost du feu sur la teste, et se masquoient ainsin, et faisoient les basteleurs …

Mais pour revenir, d'où ie ne sçais comment i'avois destourné le fil de mon propos, a il iamais esté que les tyrans, pour s'asseurer, n'ayent tousiours tasché …

… d'jjiccoustumer le peuple envers eulx , non pas seulement à l'obéissance et servitude , mais encores à dévotion?

Source text: archive.org

La Servitude volontaire

Les premiers rois d'Égipte ne se monstroient gueres, qu'ils ne portassent tantost un chat, tantost une branche, tantost du feu sur la teste, et se masquoient ainsi, et faisoient les basteleurs …

Source text: gutenberg.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

Joined from two places. The first part is La Boétie's paragraph on the Assyrian and Median kings who showed themselves as seldom as they could, the Egyptian kings who wore a branch or fire on their heads, and the snares the people always fell into; the Egyptian kings carry no cat, as in this text, where the manuscript Payen printed has "tantost un chat, tantost une branche, tantost du feu" (edition). The kings hid "pour mettre en doubte ce populas s'ils estoient en quelque chose plus qu'hommes" (to leave the populace in doubt whether they were in some way more than men): «чтобы народ думал, что они представляют из себя нечто необычайно великое». The last sentence is La Boétie's question three pages on, whether tyrants have not always tried to accustom the people "non pas seulement à l'obéissance et servitude, mais encores à dévotion" (to obedience and servitude, and to devotion besides). Cut between them: Pyrrhus's toe that healed the spleen, Vespasian's miracles, Salmoneus in Virgil's underworld, and the French legends of the toads, the fleurs-de-lis, the holy ampulla, and the oriflamme, which La Boétie spares for Ronsard's Franciade.

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · close to the original .

Original · French

Doncques ce que i'ay dict iusques icy, qui apprend les gents à servir volontiers , ne sert gueres aux tyrans que pour le menu et grossier populaire.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

La Boétie's sentence, "ce que i'ay dict iusques icy, qui apprend les gents à servir volontiers" (what I have said so far, which teaches people to serve willingly) given as «о том, как тираны учат людей повиноваться им».

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · close to the original .

Original · French

Mais maintenant ie viens, à mon advis, à un poinct, lequel est le secret et le resourd ' de la domination, le soubstien et fondement de ui tyrannie.

Qui pense que les hallebardes des gardes, l'assiette du guet garde les tyrans, à mon iugement se trompe fort : ils s'en aydent, comme ie crois, plus pour la formalité et espoventail, que pour liance qu'ils y ayent.

Les archers gardent d'entrer dans les palais les malhabiles qui n'ont nul moyen, non pas les bien armez qui peuvent faire quelque entreprinse.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

Close, with the images varied. "Le secret et le resourd de la domination, le soubstien et fondement de la tyrannie" (the secret and mainspring of domination, the support and foundation of tyranny) is «секрет и главное оружие тирании»; "les hallebardes des gardes, l'assiette du guet" (the guards' halberds, the posting of the watch) is «оружием стражи и орудиями крепости». The archers who keep out of the palace the helpless and let in the well armed become «Телохранители не допускают во дворцы не тех людей, которые опасны, а лишь тех ничтожных людей, которые не могут причинить тирану никакого вреда».

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · reworded by Tolstoy .

Original · French

Certes, dés empereurs romains il est aysé à compter qu'il n'y en a pas eu tant qui ayent eschappé quelque dangier par le secours de leurs archers, comme de ceulx là qui ont esté tuez par leurs gardes.

… ce sont tousiours quatre ou cinq qui maintiennent le tyran, quatre ou cinq qui lui tiennent le pais tout en servage. Tousiours il a esté que cinq ou six ont eu l'aureille du tyran, et s'y sont approchez d'eulx mesmes, ou bien ont esté appeliez par luy, pour estre les comphces de ses cruautez, les compaignons de ses plaisirs, maquereaux de ses voluptez, et communs au bien de ses pilleries.

Ces six ont six cents, qui proufitent soubs eulx, et font de leurs six cents ce que les six font au tyran.

… ie ne dis pas un tas de larroneaux et d'essaurillez^, qui ne peuvent gueres faire mal ny bien en une republicque, mais ceulx qui sont taxez d'une ardente ambition et d'une notable avarice, s'amassent autour de luy, et le soubstiennent, pour avoir part au butin, et estre, soubs le grand tyran, tyranneaux eulx mesmes.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

La Boétie's pyramid of tyranny, with two changes and three cuts. "Ce sont tousiours quatre ou cinq qui maintiennent le tyran" (it is always four or five who keep the tyrant up) is «три или четыре человека поддерживают тирана»; the five or six who have his ear and the six hundred and six thousand under them keep La Boétie's numbers, and his "maquereaux de ses voluptez" (pimps of his pleasures) are «устроителями его наслаждений». In the doctors' simile, La Boétie names who gathers round a king turned tyrant: "ie ne dis pas un tas de larroneaux et d'essaurillez, qui ne peuvent gueres faire mal ny bien en une republicque, mais ceulx qui sont taxez d'une ardente ambition et d'une notable avarice" (I do not mean a heap of petty thieves and crop-eared rogues, who can do little harm or good in a commonwealth, but those marked by burning ambition and notable avarice). Tolstoy's «куча воров и негодяев, не способных ни на что, но корыстолюбивых и алчных» makes the thieves the ones who gather. Cut: Homer's Jupiter, who boasts of drawing all the gods to him by his chain; the Cilician pirates and the cities that sheltered them; and the senate enlarged under Julius Caesar, of which Tolstoy keeps a general «Ради этого умножаются должности, которые все суть поддержка тирании» for "l'establissement de nouveaux estats, eslection d'offices" (new estates established, offices created), "nouveaux soubstiens de la tyrannie" (new supports of tyranny).

From Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian · reworded by Tolstoy .

Original · French

Ainsi le tyran asservit les subiects, les uns par le moyen des aultres, et est gardé par ceulx desquels, s'ils valoient rien, il se debvroit garder …

… on dict, pour fendre le bois il se faict des coings du bois mesme : voylà ses arcbers, voylà ses gardes, voylà ses hallebardiers.

Il n'est pas qu'eulx mesmes ne souffrent quelquesfois de luy : mais ces perdus, ces abandonnez de Dieu et des hommes, sont contents d'endurer du mal, pour en faire, non pas à celuy qui leur en faict, mais à ceulx qui en endurent comme eulx, et qui n'en peuvent mais.

Source text: archive.org

Details

The words shown were found, word for word, in the saved source text. Discours de la servitude volontaire, in Tolstoy’s Russian.

La Boétie's sentences in order, with the proverb's point changed. After "pour fendre le bois il se faict des coings du bois mesme" (to split wood one makes wedges of the same wood) La Boétie has "voylà ses archers, voylà ses gardes, voylà ses hallebardiers" (there are his archers, his guards, his halberdiers), the guards taken from the subjects themselves; Tolstoy's «так и его телохранители таковы же, как и он» makes them like the tyrant. The tyrant is guarded by those he would have to guard against "s'ils valoient rien" (if they were worth anything), «если бы они не были негодяи»; "ces abandonnez de Dieu et des hommes" (forsaken by God and men) are «эти оставленные богом». The reading ends here, inside La Boétie's paragraph: it goes on to his wonder at the favorites' wickedness and pity for their folly.

From Записки из Мертвого дома, part II, ch. VI «Каторжные животные» · close to the original .

Original · Russian

Проживал у нас тоже некоторое время в остроге орел (карагуш), из породы степных небольших орлов.

Кто-то принес его в острог раненого и измученного.

Вся каторга обступила его; он не мог летать: правое крыло его висело по земле, одна нога была вывихнута.

Помню, как он яростно оглядывался кругом, осматривая любопытную толпу, и разевал свой горбатый клюв, готовясь дорого продать свою жизнь.