The week’s reading, after January 7Недельное чтение после 7 января
The Thief’s SonВоров сын
Воров сын
Tolstoy’s own brief, free retelling, dictated in February 1908 for the village children of Yasnaya Polyana, of one episode of Nikolai Leskov’s Christmas story «Под Рождество обидели» (Wronged at Christmas, 1890). The old man telling it to the judge in his own words is Tolstoy’s, and so are most of its details.
Собрался в одном городе суд присяжных. Были присяжными и крестьяне, и дворяне, и купцы. Старшиной присяжных был почтенный купец Иван Акимович Белов. Все купца этого уважали за добрую жизнь: и честно вел дела, никого не обманывал, не обсчитывал и людям помогал. Был он старик, лет под 70. Собрались присяжные, присягнули, сели по местам, и привели к ним подсудимого, конокрада, за то, что он у мужика лошадь угнал. Только хотели начать судить, Иван Акимович встал и говорит судье: «Простите меня, господин судья, я не могу судить».
In a certain town a jury met. The jurors were peasants, and gentry, and merchants. The foreman of the jury was a worthy merchant, Ivan Akimovich Belov. Everyone respected this merchant for his good life: he dealt honestly, he cheated no one, he shortchanged no one, and he helped people. He was an old man, close to 70. The jurors gathered, took the oath, and sat down in their places, and they brought before them the accused, a horse thief, for having driven off a peasant’s horse. They were just about to begin judging when Ivan Akimovich stood up and said to the judge: “Forgive me, Your Honor, I cannot judge.”
Удивился судья: «Как, говорит, почему?»
The judge was surprised. “How so?” he said. “Why?”
— Да так, не могу. Отпустите меня.
“I just cannot. Let me go.”
И вдруг задрожал у Ивана Акимовича голос, и заплакал он. Заплакал, заплакал так, что и говорить не может. Потом оправился и говорит судье:
And suddenly Ivan Akimovich’s voice trembled, and he began to cry. He cried and cried, so that he could not even speak. Then he recovered himself and said to the judge:
— Не могу я, господин судья, судить потому, что я и отец мой, может быть, много хуже этого вора; как же мне судить такого же, как я. Не могу, отпустите, прошу вас.
“I cannot judge, Your Honor, because I and my father may be much worse than this thief; how then can I judge someone just the same as I am? I cannot; let me go, I beg you.”
Отпустил судья Ивана Акимовича и потом вечером позвал его к себе и стал спрашивать: «Отчего вы, говорит, отказываетесь от суда?»
The judge let Ivan Akimovich go, and then in the evening he called him to his house and began to ask him: “Why is it,” he said, “that you refuse to judge?”
— А вот отчего, — сказал Иван Акимович и рассказал судье про себя такую историю.
“Here is why,” said Ivan Akimovich, and he told the judge this story about himself.
— Вы, говорит, думаете, что я сын купца и что я родился в вашем городе. Это неправда. Я сын крестьянина, отец мой был крестьянином, первый вор в округе, и помер в остроге. Человек он был добрый, да только пьяный, и в пьяном виде и мать мою бил, и буянил, и на всякое дурное дело был готов, а потом сам же каялся. Раз он и меня с собой вместе на воровство повел. И этим самым разом мое счастье сделалось.
“You think,” he said, “that I am a merchant’s son and that I was born in your town. That isn’t true. I am a peasant’s son; my father was a peasant, the biggest thief in those parts, and he died in jail. He was a kind man, only he drank, and when he was drunk he would beat my mother, and brawl, and he was ready for any bad deed, and then afterward he would repent of it himself. One time he took me, too, along with him to steal. And that very time was the making of my good fortune.
— Было дело так. Был мой отец в компании с ворами в кабаке, и стали они говорить, где бы им поразжиться. А мой отец и говорит им: «Вот что, ребята. Вы знаете, говорит, купца Белова амбар, чтó на улицу выходит. Так вот в амбаре этом добра сметы нет. Только забраться туда мудрено. А вот я придумал. А придумал я вот что. Есть в этом амбаре оконце, только высоко да и тесно, большому человеку не пролезть. Так я вот что вздумал. Есть, говорит, у меня парнишка, ловчак мальчишка, — это про меня значит, — так мы, говорит, возьмем его с собою, обвяжем его веревкой, подсодим к окну, он влезет, спустим его на веревке, а другую веревку ему в руки дадим, а на эту самую веревку будет он нам добро из амбара навязывать, а мы будем вытягивать. А когда наберем сколько надобно, мы его назад вытащим».
“This is how it was. My father was in a tavern in company with some thieves, and they began talking about where they might make a haul. And my father says to them: ‘Look here, lads. You know,’ he says, ‘merchant Belov’s storehouse, the one that fronts on the street. Well, there’s no counting the goods in that storehouse. Only it’s tricky getting in there. But I’ve thought of a way. And here’s the way I’ve thought of. There’s a little window in that storehouse, only it’s high up, and narrow besides; a grown man can’t squeeze through. So here’s what I’ve hit on. I’ve got,’ he says, ‘a youngster, a nimble little boy’ — that meant me — ‘so we’ll take him with us,’ he says, ‘tie a rope around him, boost him up to the window, he’ll climb in, we’ll let him down on the rope, and we’ll give him another rope in his hands, and on that very rope he’ll tie the goods from the storehouse for us, and we’ll pull them up. And when we’ve got as much as we need, we’ll haul him back out.’
— И полюбилось это ворам, и говорят: «Ну, что ж, веди сынишку».
“And the thieves liked the idea, and they say: ‘Well, all right, bring your boy.’
— Вот пришел отец домой, кличет меня. Мать говорит: «На что тебе его?» — «Значит, надо, коли зову». Мать говорит: «Он на улице». — «Зови его». Мать знает, что, когда он пьяный, с ним говорить нельзя, исколотит. Побежала за мной, кликнула меня. И говорит мне отец: «Ванька! ты лазить горазд?» — Я куды хошь влезу. — «Ну, говорит, идем со мной». Мать стала было отговаривать, он на нее замахнулся, она замолчала. Взял меня отец, одел и повел с собою. Повел с собою, привел в кабак, дали мне чаю с сахаром и закуски, посидели мы до вечера. Когда смерклось, пошли все — трое всех было — и меня взяли.
“So my father came home and calls for me. My mother says, ‘What do you want him for?’ ‘I need him, if I’m calling him.’ My mother says, ‘He’s out in the street.’ ‘Call him.’ My mother knows that when he’s drunk there’s no talking to him; he’ll beat her black and blue. She ran out after me and called me. And my father says to me, ‘Vanka! Are you any good at climbing?’ ‘I can get in anywhere you like.’ ‘Well,’ he says, ‘come along with me.’ My mother started to talk him out of it; he raised his hand to her, and she fell silent. My father took me, dressed me, and led me off with him. He led me off with him, brought me to the tavern; they gave me tea with sugar and something to eat, and we sat there till evening. When it grew dark, they all set out — there were three of them in all — and took me along.
— Пришли мы к этому самому дому купца Белова. Тотчас обвязали меня одной веревкой, а другую дали в руки и подняли. «Не боишься?» — говорят. — Чего бояться, я ничего не боюсь. — «Лезь в окно да смотри оттуда доставай что получше: меховое больше, да обвязывай веревкой, той, что в руках. Да привязывай, смотри, не на конец веревки, а в середину веревки, так, чтобы, когда мы вытащим, у тебя бы конец оставался. Понимаешь?» — говорят. — Как не понять, понимаю.
“We came to that very house of merchant Belov’s. Right away they tied one rope around me, put the other in my hands, and lifted me up. ‘Aren’t you scared?’ they say. ‘What’s there to be scared of? I’m not scared of anything.’ ‘Climb in at the window, and mind you fetch out the best things in there: furs, mostly, and tie them on with the rope, the one in your hands. And mind you tie them not to the end of the rope but to the middle of the rope, so that when we pull it out you’ll still have the end. Understand?’ they say. ‘Why wouldn’t I understand? I understand.’
— Вот подсадили они меня до оконца, пролез я в него, и стали они спускать меня по веревке. Стал я на твердое и тотчас стал ощупывать ручонками. Видать ничего не вижу, — темно, только щупаю. Как ощупаю что меховое, сейчас к веревке, не к концу, а к середине навязываю, а они тащат. Опять притягиваю веревку и опять навязываю. Штуки три таких чего-то вытащили, вытянули к себе всю веревку, значит — будет, и потянули меня опять кверху. Держусь я ручонками за веревку, а они тащат. Только потянули до половины: хлоп! оборвалась веревка, и упал я вниз. Хорошо, что попал на подушки, не зашибся.
“So they boosted me up to the little window, I squeezed through it, and they began letting me down on the rope. My feet touched something solid, and right away I began feeling about with my little hands. As for seeing, I can’t see a thing — it’s dark — I just feel. As soon as I feel something furry, straight to the rope with it: I tie it on, not to the end but to the middle, and they pull. I pull the rope back to me again and tie on again. They pulled out three or so of these things, whatever they were, drew the whole rope up to themselves, meaning that was enough, and started pulling me up again. I’m holding on to the rope with my little hands, and they’re pulling. They’d only pulled me halfway: snap! the rope broke, and down I fell. Good thing I landed on pillows; I didn’t hurt myself.
— Только в это самое время, как я после узнал, увидал их сторож, сделал тревогу, и бросились они бежать с наворованным.
“Only at that very moment, as I found out afterward, the watchman saw them and raised the alarm, and they took to their heels with what they had stolen.
— Они убежали, а я остался, ушли они. Лежу один в темноте, и страх на меня нашел, плачу и кричу: Мама, мама! мама, мама! И так я устал и от страха и от слез, да и ночь не спал, что и сам не слыхал, как заснул на подушках. Вдруг просыпаюсь, стоит против меня с фонарем этот самый купец Белов и с полицейским. Стал меня полицейский спрашивать, с кем я был. Я сказал — с отцом. — «А кто твой отец?» И стал я опять плакать. А Белов старик и говорит полицейскому: «Бог с ним. Ребенок — душа божья. Не годится ему на отца показывать, а что пропало, то пропало».
“They ran off, and I was left; they were gone. I’m lying alone in the dark, and fear has come over me; I’m crying and calling: Mama, Mama! Mama, Mama! And I was so worn out, from fright and from tears, and I’d had no sleep that night besides, that I never even noticed how I fell asleep on the pillows. Suddenly I wake up: there in front of me, with a lantern, stands that very merchant Belov, and a policeman with him. The policeman began asking me who I had been with. I said: with my father. ‘And who is your father?’ And I began to cry again. And old Belov says to the policeman: ‘Let him be. A child is a soul of God. It isn’t right for him to testify against his father; and what’s lost is lost.’
— Хороший был покойник, царство небесное. А уж старушка его еще жалостливее. Взяла она меня с собою в горницу, дала гостинцев, и перестал я плакать: ребенок, известно, всему радуется. Наутро спрашивает меня хозяйка: «Хочешь домой?» Я и не знаю, что сказать. Говорю: да, хочу. «А со мной оставаться хочешь?» — говорит. Я говорю: хочу. «Ну и оставайся».
“He was a good man, the departed, God rest his soul. And his old lady was more tender-hearted still. She took me with her into the parlor, gave me treats, and I stopped crying: a child, everyone knows, is glad of anything. Next morning the mistress asks me: ‘Do you want to go home?’ I don’t even know what to say. I say: yes, I do. ‘And do you want to stay with me?’ she says. I say: I do. ‘Well then, stay.’
— Так я и остался. И остался, остался, так и жил у них. И выправили они на меня бумаги, вроде подкидыша, приемышем сделали. Сначала жил мальчиком на посылках, потом, как стал подрастать, сделали они меня приказчиком, заведывал я в лавке. Должно быть, служил я недурно. Да и добрые люди были, так полюбили меня, что даже и дочь за меня замуж отдали. И сделали они меня заместо сына. А помер старик — всё имение мне и досталось.
“So I stayed. I stayed and stayed, and so I lived on with them. And they got papers made out for me, as for a foundling, and made me their adopted child. At first I lived there as an errand boy; then, as I began to grow up, they made me a clerk, and I was in charge of the shop. I must have served them not too badly. And they were kind people besides; they grew so fond of me that they even gave me their daughter in marriage. And they made me a son to them. And when the old man died, all the property came to me.
Так вот кто я такой. И сам вор и вора сын; как же мне судить людей. Да и не христианское это дело, господин судья. Нам всех людей прощать и любить надо, а если он, вор, ошибся, то его не казнить, а пожалеть надо. Помните, как Христос сказал.
“So that is who I am. A thief myself, and a thief’s son; how can I judge people? And besides, it isn’t a Christian thing to do, Your Honor. We must forgive and love all people, and if he, the thief, has made a mistake, we must not punish him but pity him. Remember what Christ said.”
Так сказал Иван Акимович.
So said Ivan Akimovich.
И перестал судья спрашивать и задумался сам о том, можно ли по христианскому закону судить людей.
And the judge stopped asking questions, and himself fell to thinking about whether, by the Christian law, one may judge people.
По Лескову изложил Л. Н. Толстой.
Retold from Leskov by Leo Tolstoy
Tolstoy’s own brief, free retelling, dictated in February 1908 for the village children of Yasnaya Polyana, of one episode of Nikolai Leskov’s Christmas story «Под Рождество обидели» (Wronged at Christmas, 1890). The old man telling it to the judge in his own words is Tolstoy’s, and so are most of its details.
Translation notes
- Vanka: the familiar form of Ivan, the juror’s own name. ↑
- «Бог с ним», literally “God be with him,” is the Russian for “let him be.” ↑
- «Царство ему небесное», “the kingdom of heaven be his,” is said after naming the dead, as English says “God rest his soul.” ↑
- «Казнить», today “to execute”, has here its older sense, “to punish.” Tolstoy does not say which of Christ’s words he means; the best known on judging are Matthew 7:1–5 and Luke 6:36–37 (KJV, Luke 6:37: “Judge not, and ye shall not be judged: condemn not, and ye shall not be condemned: forgive, and ye shall be forgiven”). ↑
Where each paragraph came from
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
А случилась там такая вещь, что один наш тамошний купец ни за что не согласился быть судьею над ворами и вот что об этом рассказывают.… а тут и новые суды пришли, и довелось этому приемышу — тогда уже старику — сесть с присяжными, и начали при нем в самый первый случай судить вора.… все к нему относились с почтеньем по-прежнему, как он своею доброю жизнью заслуживал.Source text: ru.wikisource.orgВо втором издании «Круга чтения» рассказ Лескова был дан в очень кратком и свободном изложении, сделанном Толстым и озаглавленном «Воров сын».Автограф пересказа не существует, так как Толстой произнес его в фонограф для яснополянских детей, с которыми он в то время (февраль 1908 г.) занимался.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
Tolstoy begins where Leskov's episode ends, with the trial. Leskov's foundling, by then an old man, sits with the jurors when the new courts come, and the first case is a theft. Tolstoy names him (Ivan Akimovich Belov), makes him the jury's foreman, about seventy, and a merchant respected for his honest dealing and good life (Leskov says the town kept its respect for him "as he deserved by his good life" after his confession), and makes the defendant a horse thief. In Leskov the old man weeps first and then asks to be let go; Tolstoy has him rise and refuse at once.
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
Председатель суда спрашивает: …— Скажите, что с вами?— Почему? — говорят, — это круговой закон: правым должно судить виноватого.Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
Leskov's presiding judge asks twice: "What is the matter with you?" and, after the refusal, "Why? It is the common law: the righteous must judge the guilty." Tolstoy makes it one surprised question and drops the argument.
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
Details
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
Leskov's words, turned round: "Let me go, I cannot judge people" becomes "I just cannot. Let me go."
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
Он и затрепетал и сидит слушает, а сам то бледнеет, то краснеет и вдруг глаза закрыл, но из-под век у него побежали по щекам слезы, а из старой груди на весь зал раздалися рыдания.Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
Leskov's weeping, moved after the refusal and told more plainly. In Leskov he trembles, goes pale and red, shuts his eyes, tears run from under his lids, and sobs from his old breast fill the hall; in Tolstoy his voice shakes, he weeps so that he cannot speak, then recovers himself.
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
— А вот то-то и есть, что я сам не прав, а я сам несудимый вор и умоляю, дозвольте мне перед всеми вину сознать.Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
In Leskov he says he is himself in the wrong, "an unjudged thief", and begs leave to confess his guilt before everyone. Tolstoy's juror says that he and his father may be much worse than this thief, so he cannot judge one like himself.
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
Тут его сочли в возбуждении и каяться ему не дозволили, а он после сам рассказал достойным людям эту историю …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
In Leskov the court takes him to be overwrought and does not let him confess; later he tells the story himself to "worthy people". Tolstoy has the judge release him and call him that evening to ask why he refused.
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
… как в детстве на веревке в кладовую спускался и пойман был и помилован, и остался как сын у своего благодетеля …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
The old man tells his story to the judge. In Leskov the narrator tells it in the third person, as a story from his home town, before he reaches the trial; Tolstoy puts all that follows (W.7-17) in the old man's mouth.
Tolstoy’s own words; compare Н. С. Лесков, «Под Рождество обидели» .
Давно в этом городе жили-были три вора. Город наш издавна своим воровством славится и в пословицах поминается.Отец-то вор — хорош, видно, был — не отказался от этого, а согласился; …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
Tolstoy's own: the old man's origins (a peasant's son, not a merchant's, his father the first thief in the district, kind but a drunkard who beat his mother, repentant afterwards, and dead in prison) and "that very time made my fortune". Leskov says only that three thieves lived in a town long famous for thieving, and that the father "must have been a fine one" not to refuse.
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
А кладовая была каменная и окон внизу в ней не было, а было только одно очень маленькое оконце вверху, под самою крышей.Один вор, бессемейный, говорит другому, семейному: …— Я хорошее средство придумал: у тебя есть сынишка пяти годов — он еще маленький, и тельцем мягок, — он в это окно может протиснуться.Пусть он там оглядится и распояшется, и пусть отбирает все самое лучшее и в петлю на веревку завязывает, а мы станем таскать, да все и повытаскаем, а потом опять дитя само подпояшется, — мы и его назад вытащим …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
Leskov's plan, given to the father. In Leskov the thief without a family proposes it to the one with a son of five. Tolstoy sets the plotting in a tavern, names the merchant (Belov), and adds a second rope for the goods; he leaves out the column of three thieves standing on one another's shoulders, the hidden lantern for the boy, the share of three and a half parts with "sweet snacks" for the child, and the plan to take him from his mother on Christmas Eve.
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
Отец-то вор — хорош, видно, был — не отказался от этого, а согласился; …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
In Leskov the father agrees to the other thief's plan; in Tolstoy the thieves agree to the father's.
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
… и как пришел вечер сочельника, он и говорит жене: …— Я ноне пообщался сходить в монастырь ко всенощной, — там благолепное пение, собери со мной паренька. Я его с собой возьму — пусть хорошее пение послушает.Жена согласилась и отпустила парня с отцом. А тогда все три вора в монастырь не пошли, а сошлись в кабаке за Московскою заставою и начали пить водку и пиво умеренно; а дитя положили в уголке на полу, чтобы немножечко выспалось; …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
In Leskov the father tells his wife on Christmas Eve that he will take the boy to the vigil at the monastery to hear the singing, and she lets him go; the three thieves drink "moderately" in a tavern beyond the Moscow gate and lay the child in a corner on the floor to sleep. Tolstoy drops the feast, the pretext, and the place: the father calls for the boy, the mother tries to object and is silenced by a raised hand, the boy boasts he can climb anywhere, and in the tavern he is given tea with sugar and food. (Leskov's thieves promise the boy "sweet snacks" in their plan.)
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
… а как ночь загустела и целовальник стал на засов кабак запирать, — они все встали, зажгли фонарь и ушли, и ребенка с собой повели …… а твоего мальчонку опояшем крепко веревкою, и дадим ему скрытный фонарь с огнем да и спустим его через окно в середину кладовой …… в кладовой было множество всякого добра — и летней одежды и меховых шапок, и шуб, и подушек пуховых, и холста и сукон — всего набито от потолка до самого до полу…Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
The rope tied round the boy and the loop for the goods are Leskov's, and so are the furs among the merchant's stores. The exchange ("Not afraid?" "I'm not afraid of anything"), the order to take furs and tie them to the middle of the rope, and the second rope in the boy's hands are Tolstoy's. Leskov's thieves light a lantern, and give the boy a hidden one.
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
… мальчонка оказался такой смышленый и ловкий, что вдруг в кладовой осмотрелся и быстро цепляет им в петлю самые подходящие вещи, а они все вытаскивают, и наконец столько всякого добра натаскали, что видят — им втроем уж больше и унесть нельзя.Мальчик опоясался, а они стали его тащить и уже до самого до верха почти вытащили, как вдруг, — чего они впотьмах не заметили, — веревка-то от многих подач о края кирпичной кладки общипалася и вдруг лопнула, так что мальчишка назад в обворованную кладовую упал …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
In Leskov the boy looks about him by the lantern and sends up so much that three men cannot carry more; the rope, frayed on the brickwork, breaks when he is almost at the top, and the thieves fall too. Tolstoy's boy works by touch in the dark, sends up some three things, the rope breaks halfway, and he lands on pillows unhurt (Leskov: "badly bruised").
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
Сразу сделался шум, и на дворе у купца заметались цепные собаки и подняли страшный лай…Воры схватили кто что успел зацепить и бросились наутек …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
In Leskov the noise of the fall sets the chained dogs barking, and the thieves snatch what they can and run. Tolstoy has a watchman see them and raise the alarm, and the thieves run off with the loot; in Leskov the household finds almost all the goods under the window. Left out: the shop-men's argument about calling the police or giving chase, and the digression on the town's thieves and their "kobylka".
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
… а в купеческом доме все вскочили, и пошли бегать с фонарями, и явились в кладовую. И как вошли сюда, так и видят, что в кладовой беспорядок и что очень много покрадено, а на полу мальчик сидит, сильно расшибленный, и плачет.— То и есть правда: нам Господь дитя на уличенье злодеев оставил.Не надо его ни о чем расспрашивать. Это не христианское дело совсем, чтобы дитя ставить против отца за доказчика… Бог с ним совсем, что у меня пропало …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
In Leskov the household comes with lanterns and finds the boy sitting on the floor, bruised and crying; the shop-men say God has left the child to expose the thieves, and the merchant forbids anyone to question him: setting a child against his father as a witness is "not a Christian thing at all", and never mind what he has lost. Tolstoy adds the boy crying for his mother and falling asleep, the merchant arriving with a policeman, and the policeman's questions, which the boy has already answered ("with my father"). The merchant's words keep Leskov's sense: "a child is God's soul" (Leskov: "a child is God's messenger"), it is not right to make him inform on his father, and "what is lost is lost".
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
… дитя — Божий посол, его надо согреть и принять как для Господа.… может быть, оно у меня и останется.И так все стали молчать, а спрашивать этого мальчика никто не приходил, и он у купца и остался …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
Leskov's merchant says the child must be warmed and received "as for the Lord", and that he may stay; no one comes asking for him, and he stays. The merchant's still kinder old wife, the sweets, and her asking the boy next morning whether he wants to go home or stay are Tolstoy's.
From «Под Рождество обидели · shortened by Tolstoy .
… и купец его начал держать как свое дитя и приучать к делу.… и вышел из мальчика прекрасный, умный молодец и все его в доме любили.А у купца была одна только дочь, а сыновей не было, и дочь эта, как вместе росла с воровским сыном, то с ним и слюбилася.Согласились так и повенчали молодых; а старики дожили свой век и умерли …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
Leskov's account of the boy's upbringing and marriage, in brief. Leskov gives seven paragraphs to the merchant's talk with his wife about marrying their daughter to the foundling rather than to some dowry-hunter; Tolstoy keeps one clause ("they even gave me their daughter in marriage"). The papers made out for him as a foundling, his rise from errand boy to clerk, and the inheritance are Tolstoy's. Tolstoy's title recalls Leskov's "воровской сын" (the thieves' son) here.
From «Под Рождество обидели · reworded by Tolstoy .
… я сам несудимый вор …Это не христианское дело совсем …Не бойся показаться смешным и глупым, если ты поступишь по правилу того, который сказал тебе: «Прости обидчику и приобрети себе в нем брата своего».Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
The old man's conclusion is Tolstoy's, built from Leskov's pieces: "an unjudged thief" becomes "a thief myself and a thief's son"; the merchant's "not a Christian thing" (said of making the child a witness) is turned on the judging of people; and the appeal of Leskov's last paragraph, to follow him who said "Forgive the offender and gain a brother in him", becomes "we must forgive and love all people ... remember what Christ said".
Tolstoy’s own words; compare Н. С. Лесков, «Под Рождество обидели» .
… и всех это его покаяние тронуло и никого во всем городе не нашлось, кто бы решился укорить его прошлою неосужденою виною …Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
Tolstoy's own line, closing the old man's speech. Leskov ends the episode instead with the whole town moved by his confession and no one daring to reproach him.
Tolstoy’s own words; compare Н. С. Лесков, «Под Рождество обидели» .
Всякий один другого исправлять должен и наказывать.Читатель! будь ласков: вмешайся и ты в нашу историю, вспомяни, чему тебя учил сегодняшний новорожденный: наказать или помиловать?Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. «Под Рождество обидели (Житейские случаи)», Петербургская газета, 1890, № 354 (25 December), the first of its two episodes; retold by Tolstoy as «Воров сын» (dictated February 1908).
Tolstoy's own ending. Leskov's story goes on: the narrator's friend, robbed before Christmas, wonders whether to report it; the narrator tells how his own fur coat was pawned by a poor tailor, whom he took to court and whose family he then had to feed; he recalls the Orel merchant Androsov, who never complained of wrongs; the friend decides not to report the theft, and everyone tells them that "each must correct and punish another". Leskov ends by asking the reader, "punish or pardon?". Tolstoy gives that question to the judge: whether by Christian law one may judge people at all.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/january/7/weekly