The week’s reading, after September 22Недельное чтение после 22 сентября
From the Testament of a Mexican King. The Death of SocratesИз завещания мексиканского царя. Смерть Сократа
Из завещания мексиканского царя. Смерть Сократа
From the Testament of a Mexican King is the ode of Nezahualcoyotl in a Russian translation of W. H. Prescott’s English (The Conquest of Mexico, 1843), changed in four of its six paragraphs; The Death of Socrates is Tolstoy’s reworking of the close of Plato’s Phaedo in D. Lebedev’s Russian (1896), with an introduction and additions of his own.
Всё на земле имеет свой предел, и самые могущественные и радостные падают в своем величии и радости и повергаются в прах. Весь земной шар — только большая могила, и нет ничего на его поверхности, что бы не скрылось в могиле под землею. Воды, реки и потоки стремятся к своему назначению и не возвращаются к своему счастливому источнику. Все спешат вперед, чтобы похоронить себя в глубине бесконечного океана.
Everything on earth has its limit, and the mightiest and most joyful fall in their greatness and their joy and are cast down into the dust. The whole globe of the earth is only a great grave, and there is nothing on its surface that will not be hidden in a grave beneath the earth. Waters, rivers, and streams hasten toward their destination and do not return to their happy source. All hurry onward, to bury themselves in the depths of the boundless ocean.
Того, что было вчера, уже нет нынче; и того, что есть нынче, не будет уже завтра. Кладбище полно прахом тех, которые когда-то были одушевлены жизнью, были царями, управляли народами, председательствовали в собраниях, предводительствовали войсками, завоевывали новые страны, требовали себе поклонения, раздувались тщеславием, пышностью и властью.
What was yesterday is no more today; and what is today will be no more tomorrow. The graveyard is full of the dust of those who were once animated by life, who were kings, ruled nations, presided over assemblies, led armies, conquered new lands, demanded worship for themselves, were puffed up with vanity, pomp, and power.
Но слава прошла, как черный дым, выходящий из вулкана, и не оставила ничего, кроме упоминания на странице летописца.
But the glory has passed like the black smoke that comes out of a volcano, and has left nothing but a mention on a chronicler’s page.
Великие, мудрые, храбрые, прекрасные, — увы! — где они теперь? Все они смешаны с глиной, и то, что постигло их, постигнет и нас; постигнет и тех, которые будут после нас.
The great, the wise, the brave, the beautiful — alas! — where are they now? They are all mingled with the clay, and what has befallen them will befall us too; will befall those, too, who will come after us.
Но мужайтесь вы все — и знаменитые начальники, и истинные друзья, и верные подданные, — будем стремиться к тому небу, где всё вечно и где нет ни гниения, ни уничтожения.
But take courage, all of you — famous chiefs, true friends, and faithful subjects alike — let us strive toward that heaven where all is eternal and where there is neither decay nor annihilation.
Темнота — колыбель солнца, и для блеска звезд нужен мрак ночей.
Darkness is the cradle of the sun, and the dark of night is needed for the stars to shine.
Тетскуко Незагуал Копотль.
Nezahualcoyotl of Tetzcuco
(Около 1460 года до Р. Хр.).
(About 1460 B.C.)
СМЕРТЬ СОКРАТА
The Death of Socrates
[Из «Разговоров» Платона]
[From Plato’s “Dialogues”]
Вскоре после смерти Сократа один из учеников его, Эхекрат, встретившись с Федоном, другим учеником Сократа, присутствовавшим при смерти учителя, просил рассказать ему подробно всё, что произошло в этот день, что говорили окружающие Сократа, что говорил и делал он сам и как умер.
Soon after the death of Socrates, one of his disciples, Echecrates, on meeting Phaedo, another disciple of Socrates, who had been present at his teacher’s death, asked him to tell in detail everything that had happened on that day: what those around Socrates had said, what he himself had said and done, and how he had died.
И Федон рассказал следующее:
And Phaedo related the following:
— Мы и в этот день пришли, как обыкновенно приходили и в предшествующие дни, в здание суда, рядом с тюрьмою. Привратник, обыкновенно впускавший нас в тюрьму, вышел к нам и сказал, чтобы мы подождали немного, так как теперь у Сократа судьи: они снимают с него оковы и объявляют ему повеление нынче же выпить яд. Прошло немного времени, и привратник вышел к нам и сказал, что мы можем войти. Когда мы вошли, у Сократа была его жена Ксантиппа, с ребенком на руках. Она сидела рядом с ним на его кровати.
That day too we came, as we had usually come on the days before, to the court building next to the prison. The doorkeeper who usually let us into the prison came out to us and told us to wait a little, since the judges were with Socrates now: they were taking off his fetters and announcing to him the order to drink the poison that very day. A little time passed, and the doorkeeper came out to us and said that we could go in. When we went in, Socrates’s wife Xanthippe was with him, with a child in her arms. She was sitting beside him on his bed.
Как только Ксантиппа увидала нас, она стала плакать и приговаривать жалостные речи, которые обыкновенно говорят женщины в таких случаях: «Вот друзья твои последний раз будут говорить с тобой и ты с ними» и т. п.
As soon as Xanthippe saw us, she began to weep and to keep repeating the piteous words women usually say on such occasions: “Now your friends will talk with you for the last time, and you with them,” and so on.
Сократ старался успокоить ее и просил на время оставить нас одних с ним. Когда Ксантиппа ушла, Сократ, согнув ногу, стал потирать ее рукой и, обращаясь к нам, сказал: «Вот, друзья мои, удивительная вещь, как удовольствие связано с страданием! Мне было больно от оков, а теперь, когда их сняли, я испытываю особенное удовольствие. Вероятно, боги, желая примирить две противоположности — страдание и удовольствие, связали их цепью, так что нельзя испытать одно без другого». Сократ хотел еще сказать что-то, но, заметив, что Критон тихо разговаривает с кем-то за дверью, спросил, о чем он говорит.
Socrates tried to calm her and asked her to leave us alone with him for a while. When Xanthippe had gone, Socrates, bending his leg, began to rub it with his hand, and, turning to us, said: “Here, my friends, is a strange thing: how pleasure is bound up with suffering! The fetters hurt me, and now that they have been taken off, I am experiencing a particular pleasure. Probably the gods, wishing to reconcile two opposites — suffering and pleasure — bound them together with a chain, so that one cannot experience the one without the other.” Socrates wanted to say something more, but, noticing that Crito was talking quietly with someone outside the door, he asked what he was talking about.
— А вот тот, который должен дать тебе яд, — сказал Критон, — говорит, что тебе надо говорить как можно меньше. Он говорит, что те, которые разговаривают перед принятием яда, разгорячаются, а тогда яд слабо действует, и приходится пить вдвое и втрое больше.
“Why, the one who is to give you the poison,” said Crito, “says that you must talk as little as possible. He says that those who talk before taking the poison get heated, and then the poison acts weakly, and they have to drink twice and three times as much.”
— Ну, что ж! — сказал Сократ, — выпьем и вдвое и втрое, если понадобится, а я думаю, что мне не надо упускать случая поговорить с вами именно теперь и показать, что человек, в продолжение своей жизни стремившийся к мудрости, не только не огорчается, но радуется приближению смерти.
“Well, then!” said Socrates. “We will drink twice and three times as much, if need be; but I think I must not miss the chance to talk with you now of all times, and to show that a man who has striven for wisdom throughout his life is not only not grieved, but rejoices at the approach of death.”
— Как же ты можешь радоваться тому, что ты оставляешь нас? — сказал один из нас.
“But how can you rejoice that you are leaving us?” said one of us.
— Правда, — сказал Сократ, — что это кажется нехорошим с моей стороны, но если вы вникнете в мое положение, то вы, наверно, поймете, что человек, всю жизнь стремившийся к покорению своих страстей, в чем препятствовало ему его тело, не может не радоваться освобождению своему от него. А смерть ведь есть только освобождение. Ведь то совершенствование, о котором мы не раз говорили, состоит в том, чтобы отделить, насколько возможно, душу от тела и приучить ее собираться и сосредоточиваться вне тела в себе самой; смерть же дает это самое освобождение. Так разве не было бы странно, что человек всю жизнь готовится жить так, чтобы быть как можно ближе к смертному бытию, а когда приближение это готово совершиться, недоволен им. И потому, как мне ни жалко расставаться с вами и опечалить вас, я не могу не приветствовать смерть, как осуществление того, чего я достигал в продолжение жизни. Так вот вам, друзья, моя защита в том, что я не печалюсь, оставляя вас. Рад буду, если эта моя защита будет убедительнее той, которую я произнес на суде, — сказал он улыбаясь.
“It is true,” said Socrates, “that this seems wrong of me; but if you enter into my situation, you will surely understand that a man who all his life has striven to subdue his passions, in which his body hindered him, cannot but rejoice at his release from it. And death, after all, is only a release. For that perfecting we have spoken of more than once consists in separating the soul from the body as far as possible, and accustoming it to gather and collect itself, outside the body, within itself; and death gives this very release. So would it not be strange if a man prepared all his life to live so as to be as close as possible to the state of death, and then, when that approach was about to be completed, were dissatisfied with it? And so, however sorry I am to part with you and to sadden you, I cannot but welcome death as the fulfillment of what I have been seeking to attain throughout my life. So here, friends, is my defense for not being sad at leaving you. I will be glad if this defense of mine proves more convincing than the one I delivered at my trial,” he said, smiling.
— Но для того, чтобы это было так, — сказал на это Кевис, — надо быть уверенным, что душа, выходя из тела, не разрушается и не погибает, как какой-нибудь пар или дым; хорошо бы было верить или знать, что это так. Но беда в том, что нельзя быть в этом уверенным.
“But for that to be so,” Cebes said to this, “one must be sure that the soul, on leaving the body, is not destroyed and does not perish like some vapor or smoke; it would be good to believe or to know that this is so. But the trouble is that one cannot be sure of it.”
— Это правда, — сказал Сократ. — Нельзя быть вполне уверенным, но есть большое вероятие, что это так. Предание говорит, что души умерших людей идут в ад и продолжают там существовать до тех пор, пока не возвращаются вновь в мир и вновь рождаются из умерших. Можно верить и не верить преданию, но есть большое вероятие того, что люди рождаются из умерших, потому что не только люди, но все животные, растения — всё возрождается из умершего. А если это так, то жизнь не может бояться смерти и смерть есть только возрождение к новой жизни. Подтверждается это еще тем, что все мы, живя в этом мире, носим в себе как бы воспоминания о прежней жизни души. А воспоминаний не могло бы быть, если бы душа не жила прежде этой жизни. Так что, хотя тело человека и смертно, душа с своей способностью знания, воспоминания не может умереть вместе с телом. Но мало того, что все наши знания представляют только воспоминания о прежней жизни души, главное доказательство присутствия в нас независимой от тела и неумирающей души — то, что душе нашей не только свойственны вечные идеи красоты, добра, справедливости, истины, но идеи эти составляют самую сущность нашей души. А так как идеи эти не подлежат смерти, то также не подлежит смерти и наша душа.
“That is true,” said Socrates. “One cannot be entirely sure, but there is great likelihood that it is so. Tradition says that the souls of dead men go to Hades and go on existing there until they return again into the world and are born again from the dead. One may believe the tradition or not believe it, but there is great likelihood that men are born from the dead, because not only men but all animals, plants — everything is reborn from what has died. And if this is so, then life cannot fear death, and death is only a rebirth into a new life. This is confirmed, besides, by the fact that all of us, living in this world, carry within us something like recollections of the soul’s former life. And there could be no recollections if the soul had not lived before this life. So that, although the body of man is mortal, the soul, with its power of knowing, of recollecting, cannot die together with the body. But it is not only that all our knowledge consists of nothing but recollections of the soul’s former life: the chief proof of the presence in us of a soul independent of the body and undying is that not only are the eternal ideas of beauty, goodness, justice, truth proper to our soul, but these ideas make up the very essence of our soul. And since these ideas are not subject to death, our soul too is not subject to death.”
Сократ кончил, и мы все молчали, только Кебес и Симлий что-то тихо говорили между собой.
Socrates finished, and we were all silent; only Cebes and Simmias were saying something quietly between themselves.
— О чем это вы говорите? — спросил Сократ. — Если вы говорите о том, о чем сейчас говорили, то скажите, что вы думаете. Если вы не согласны или знаете лучшее объяснение, то скажите прямо.
“What is it you are talking about?” asked Socrates. “If you are talking about what we were talking about just now, then tell us what you think. If you do not agree, or know a better explanation, then say so plainly.”
— Я скажу правду, — сказал Симлий: — я не совсем согласен с тем, что ты сказал, и желаю спросить тебя, но боюсь вопросом сделать тебе в твоем положении неприятное.
“I will tell the truth,” said Simmias. “I do not entirely agree with what you said, and I wish to ask you something, but I am afraid that in your situation a question would be unpleasant for you.”
— Как, однако, трудно, — сказал Сократ, улыбаясь, — убедить людей в том, что я не считаю за несчастие то, что со мной случилось. Если я не могу убедить даже вас, то как же убедить других людей? Напрасно ты думаешь, что я теперь нахожусь в ином расположении духа, чем обыкновенно. Скажи же, в чем твое сомнение?
“How hard it is, though,” said Socrates, smiling, “to convince people that I do not count what has happened to me a misfortune. If I cannot convince even you, then how am I to convince other people? You are wrong to think that I am now in a different frame of mind from usual. Tell me, then, what is your doubt?”
— Если так, — сказал Симлий, — то я прямо скажу то, в чем сомневаюсь. Мне кажется, Сократ, что то, что ты сказал о душе, не вполне доказано.
“If so,” said Simmias, “I will say plainly what I doubt. It seems to me, Socrates, that what you said about the soul is not fully proved.”
— В чем? — спросил Сократ.
“In what respect?” asked Socrates.
— В том, — сказал Симлий, — что то, что ты сказал о душе, можно сказать о строе лиры. Можно сказать, что хотя лира сама по себе с своими струнами есть нечто телесное, земное и преходящее, но строй лиры и звуки, которые она издает, представляют нечто бестелесное и не подлежащее смерти, и что поэтому, если лира и сломается и струны ее порвутся, то все-таки тот строй и те звуки, которые она производила, не могут умереть и непременно остаются где-нибудь и после разрушения лиры. А между тем мы знаем, что как гармония лиры есть следствие сочетания в известном напряжении натянутых струн, так и наша душа есть соединение и взаимодействие находящихся в известном отношении различных элементов тела, и что поэтому, как гармония лиры уничтожается с разрушением составных частей ее, так и душа уничтожается вследствие нарушения отношений, составляющих наше тело; нарушения же эти совершаются вследствие разных болезней, или чрезмерного ослабления или напряжения составных частей тела.
“In this,” said Simmias, “that what you said about the soul can be said about the tuning of a lyre. One can say that although the lyre itself, with its strings, is something bodily, earthly, and passing, the tuning of the lyre and the sounds it gives out are something bodiless and not subject to death; and that therefore, even if the lyre breaks and its strings snap, still that tuning and those sounds it produced cannot die, and certainly remain somewhere even after the lyre has been destroyed. And yet we know that, just as the harmony of a lyre is the result of the combination of strings stretched to a certain tension, so our soul is the union and interaction of the various elements of the body, standing in a certain relation to one another; and that therefore, just as the harmony of the lyre is annihilated with the destruction of its component parts, so the soul is annihilated through the disturbance of the relations that make up our body; and these disturbances come about through various illnesses, or through excessive slackening or tension of the body’s component parts.”
Когда Симлий кончил, у всех нас явилось неприятное чувство, как мы после сообщили друг другу. Едва только мы уверились словами Сократа в бессмертии души, как сильные доводы противного опять смутили нас и породили недоверие не только к тому, что было, но, как нам показалось, и всему, что могло быть сказано по этому предмету.
When Simmias had finished, an unpleasant feeling came over all of us, as we told one another afterward. We had only just been convinced by Socrates’s words of the immortality of the soul when the strong arguments for the contrary troubled us again and bred distrust, not only of what had gone before, but, as it seemed to us, of everything that could be said on this subject.
Я часто удивлялся Сократу, но никогда более, как в этот раз. Что он не затруднился ответом, тут нет еще ничего удивительного, но я больше всего удивлялся тому добродушию и спокойствию, с которыми он благосклонно и одобрительно выслушал речь Симлия, и тому, как он потом, подметив впечатление, произведенное на нас этой речью, искусно помог нам выйти из сомнения.
I had often marveled at Socrates, but never more than this time. That he was not at a loss for an answer is in itself nothing to marvel at; but what I marveled at most of all was the good nature and calm with which he listened to Simmias’s speech, kindly and approvingly, and the way he then, noticing the impression the speech had made on us, skillfully helped us out of our doubt.
Я в это время сидел по правой стороне его, у его кровати, на низком стуле, а он, сидя на кровати, был выше меня. Он имел привычку играть моими волосами. Так и теперь, погладив рукой мою голову и сжав мои волосы на затылке, он сказал:
At that time I was sitting on his right, by his bed, on a low chair, and he, sitting on the bed, was higher than I. He had a habit of playing with my hair. So now too, stroking my head with his hand and clasping the hair at the back of my head, he said:
— Завтра, Федон, ты обстрижешь эти прекрасные волосы.
“Tomorrow, Phaedo, you will cut off this beautiful hair.”
— Да, — сказал я.
“Yes,” I said.
— Но погоди остригать их, а сделай, как я.
“But hold off cutting it, and do as I do.”
— Что же? — спросил я.
“What is that?” I asked.
— А вот что. Обещаем остричь волосы ты свои завтра, а я свои сегодня же, но только если не сумеем защитить свои доводы.
“Just this. Let us promise to cut our hair, you yours tomorrow and I mine this very day, but only if we cannot defend our arguments.”
Я шутя сказал, что я согласен, и тогда Сократ обратился к Симлию.
I said in jest that I agreed, and then Socrates turned to Simmias.
— Хорошо, Симлий, — сказал он. — Душа подобна гармонии. И как гармония возникает при правильном отношении лиры и струн, так же и душа возникает от известного отношения элементов тела. А если это так, то как согласить это с тем, что мы только что говорили, и с чем ты был согласен, что все знания наши суть воспоминания того, что мы знали в предшествовавших существованиях. Если же душа существовала прежде, чем то тело, в котором она теперь находится, то как же может она быть последствием известного соотношения частей тела? Так что, если мы признаем то, что все наши знания суть воспоминания прежних существований, то мы должны признать и то, что душа наша имеет существование, независимое от условий, в которых находится тело. Кроме того, различие между гармонией и душой еще и то, что гармония не сознает сама себя, душа же сознает свою жизнь и не только сознает, но и управляет ею. Гармония не может изменить положение лиры и зависит от него, душа же независима от тела и может совершенно изменить его состояние. Так, например, сейчас все элементы моего тела находятся в правильном, таком же, как и вчера, соотношении, а между тем моя душа решила то, что нарушит очень скоро это правильное отношение элементов, потому что, как вы знаете, если бы я согласился с предложением Критона бежать из тюрьмы, то я бы был теперь далеко отсюда, а не сидел бы здесь, беседуя с вами в ожидании казни. Не согласился же я на предложение Критона потому, что счел более справедливым подчиниться решению республики, чем уклониться от него.
“Very well, Simmias,” he said. “The soul is like a harmony. And as a harmony arises from the right relation of the lyre and its strings, so too the soul arises from a certain relation of the elements of the body. But if that is so, how is it to be reconciled with what we were saying just now, and what you agreed with: that all our knowledge is the recollection of what we knew in previous existences? And if the soul existed before the body in which it now is, how then can it be the consequence of a certain proportion of the parts of the body? So that, if we grant that all our knowledge is the recollection of previous existences, we must also grant that our soul has an existence independent of the conditions in which the body is. Besides, the difference between a harmony and the soul is also this: a harmony is not conscious of itself, while the soul is conscious of its life, and is not only conscious of it, but governs it. A harmony cannot change the state of the lyre, and depends on it, while the soul is independent of the body and can change its condition entirely. So, for example, all the elements of my body are now in the right proportion, the same as yesterday, and yet my soul has decided on what will very soon disturb this right relation of the elements; for, as you know, if I had agreed to Crito’s proposal to escape from the prison, I would now be far from here, and would not be sitting here talking with you while I wait for execution. And I did not agree to Crito’s proposal because I judged it more just to submit to the decision of the republic than to evade it.
Так что выходит то, что гармония приговорила лиру к разрушению, т. е. что есть во мне нечто такое, что сознает свое неумирающее начало.
“So it turns out that the harmony has sentenced the lyre to destruction; that is, that there is something in me that is conscious of its own undying principle.
И потому, хотя я и не могу с полной очевидностью доказать этого, сознавая в себе начало разумное и свободное, превышающее телесную оболочку, в которой оно находится, я не могу не верить в то, что душа моя бессмертна.
“And so, although I cannot prove this conclusively, being conscious in myself of a principle, rational and free, that surpasses the bodily shell in which it is found, I cannot but believe that my soul is immortal.
Если же душа бессмертна, — продолжал Сократ, — то мы обязаны заботиться о ней не только для этой жизни, но и для той, в которую она переходит при смерти тела.
“And if the soul is immortal,” Socrates went on, “then we are bound to care for it not only for the sake of this life, but also for the life into which it passes at the death of the body.
Потому что если душа бессмертна и уносит с собой в другие жизни то, что приобрела здесь, то как же не стараться сделать ее сколь возможно более хорошей и мудрой!
“For if the soul is immortal, and carries away with it into other lives what it has acquired here, then how can we not try to make it as good and as wise as possible!”
И, помолчав немного, он прибавил:
And, after a short silence, he added:
— Однако, друзья мои, мне кажется, уже пора заняться омовением, потому что лучше выпить яд обмытому, чтобы не доставлять женщинам труд обмывать мертвое тело.
“However, my friends, it seems to me it is time now to see to the washing, for it is better to drink the poison already washed, so as not to give the women the trouble of washing a dead body.”
Когда он сказал это, Критон спросил его, что он поручает нам исполнить относительно его детей?
When he had said this, Crito asked him what he charged us to do concerning his children.
— То, что я всегда говорил, Критон, — сказал он, — ничего нового. Заботясь о самих себе, о своей душе, вы сделаете самое лучшее и для меня, и для моих сыновей, и для вас самих, хотя бы и не обещались мне этого.
“What I have always said, Crito,” he said; “nothing new. By caring for yourselves, for your souls, you will do the best thing of all for me, and for my sons, and for yourselves, even if you make me no promise of it.”
— Мы постараемся поступать так, — ответил Критон. — Но как похоронить тебя?
“We will try to do so,” answered Crito. “But how are we to bury you?”
— Как хотите, — ответил он и, улыбнувшись, прибавил: — Я все-таки, друзья мои, не могу убедить Критона в том, что Сократ — это только тот я, который сейчас беседует с вами, а не тот, кого он через несколько времени увидит неподвижным и холодным.
“As you like,” he answered, and, smiling, added: “All the same, my friends, I cannot convince Crito that Socrates is only the I that is talking with you now, and not the one he will see in a little while, motionless and cold.”
Сказавши это, он встал и пошел в комнату, чтобы омыться. Критон пошел за ним; нам же он приказал ожидать. Итак, мы ожидали, разговаривая между собой о том, что было говорено, и о том несчастии, которое постигло нас, лишая нас друга, учителя и руководителя.
Having said this, he got up and went into a room to wash himself. Crito went after him, but he ordered us to wait. So we waited, talking among ourselves about what had been said, and about the misfortune that had befallen us, depriving us of a friend, a teacher, and a guide.
Когда Сократ окончил омовение и к нему были приведены его дети — у него было два маленьких сына и один взрослый — и когда вошли его домашние женщины, он, поговоривши с ними, выслал женщин и детей и опять вышел к нам. Уже было близко к солнечному закату, когда Сократ вышел к нам. Скоро после него вошел служитель одиннадцати и, подошедши к Сократу, сказал:
When Socrates had finished his washing and his children had been brought to him — he had two little sons and one grown one — and when the women of his household had come in, he talked with them, then sent the women and children away and came out to us again. It was already close to sunset when Socrates came out to us. Soon after him the attendant of the Eleven came in and, going up to Socrates, said:
— Сократ, ты, конечно, не будешь обвинять меня, раздражаться и бранить меня, как раздражаются и бранят меня приговоренные, когда я по приказанию одиннадцати требую, чтобы они выпили яд. Я узнал тебя за это время и считаю тебя человеком самым благородным, кротким и лучшим из всех тех, которые входили сюда, а потому надеюсь, что и теперь ты негодуешь не против меня, — потому что ты знаешь виновников дела, а против них. Я пришел объявить тебе, что время пить яд, — прощай и старайся перенести как можно легче то, что неизбежно.
“Socrates, you of course will not blame me, or be angry and curse me, as the condemned are angry and curse me when, by order of the Eleven, I require them to drink the poison. I have come to know you in this time, and I hold you the noblest, gentlest, and best man of all who have ever come in here; and so I hope that now too you are indignant not with me — for you know who is to blame for this — but with them. I have come to tell you that it is time to drink the poison. Farewell, and try to bear as easily as you can what cannot be avoided.”
Сказав это, служитель заплакал, — отвернулся в сторону и вышел.
Having said this, the attendant began to weep — turned aside and went out.
— И ты прощай, — сказал Сократ, — мы же сделаем свое дело. А затем, обратившись к нам, прибавил: — Какой хороший человек! За это время он навещал меня, беседовал со мною, и я узнал в нем очень хорошего человека. И теперь как трогательно он жалеет меня! Ну, Критон, исполним же его требование; пусть мне принесут яд, если он готов.
“Farewell to you too,” said Socrates, “and we will do our work.” And then, turning to us, he added: “What a good man! All this time he has been visiting me and talking with me, and I have come to know him as a very good man. And now how touchingly he pities me! Well, Crito, let us do as he requires; let them bring me the poison, if it is ready.”
— Я думаю, Сократ, — возразил Критон, — что солнце еще высоко, да, кроме того, многие принимают яд только очень поздно, а весь вечер пиршествуют, некоторые же даже наслаждаются и удовольствиями любви. Спешить незачем. Есть еще время.
“I think, Socrates,” Crito objected, “that the sun is still high; and besides, many take the poison only very late, and feast all evening, and some even enjoy the pleasures of love. There is no need to hurry. There is still time.”
— Те, о которых ты говоришь, любезный Критон, — сказал Сократ, — имели основание поступать так, как поступали, думая, вероятно, что это хорошо для них, я же думаю иначе. Я думаю, что, выпивши яд немного позже, я не выиграю ничего, кроме того, что сделаюсь смешным в собственных глазах. Поди и вели принести яд.
“Those you speak of, dear Crito,” said Socrates, “had grounds for acting as they did, thinking, probably, that it was good for them; but I think otherwise. I think that by drinking the poison a little later I will gain nothing but to become ridiculous in my own eyes. Go and tell them to bring the poison.”
Критон, выслушав это, сделал знак стоявшему за дверью слуге. Слуга вышел и скоро возвратился, ведя с собой человека, который должен был дать Сократу яд.
Crito, on hearing this, made a sign to the servant who stood outside the door. The servant went out and soon came back, bringing with him the man who was to give Socrates the poison.
— Тебе знакомы эти вещи, — сказал ему Сократ, — научи, что нужно делать.
“You know about these things,” Socrates said to him; “teach me what must be done.”
— Нужно только, — ответил тот, — выпивши ходить до тех пор, пока не отяжелеют ноги; когда же отяжелеют, то лечь, и яд сделает свое дело.
“One need only,” the man answered, “walk about after drinking until the legs grow heavy; and when they grow heavy, lie down, and the poison will do its work.”
Сказав это, он подал Сократу чашу. Сократ взял ее и с веселым видом, без малейшего страха, нисколько не изменившись ни в лице, ни во взоре, но, взглянув, по своему обычаю, пристально на тюремщика, спросил:
Having said this, he handed Socrates the cup. Socrates took it and, with a cheerful air, without the slightest fear, with no change at all either in his face or in his gaze, but looking intently at the jailer, as was his custom, asked:
— Что ты думаешь относительно возлияния из этого питья в честь какого-нибудь божества: можно или нет?
“What do you think about pouring a libation from this drink in honor of some deity: may one, or not?”
— Мы приготовили, Сократ, столько, — ответил тот, — сколько считали необходимым.
“We have prepared, Socrates,” the man answered, “as much as we thought necessary.”
— Хорошо, — сказал Сократ. — Но все-таки должно помолиться богам о том, чтобы переселение мое отсюда туда совершилось благополучно: об этом я и молюсь теперь.
“Very well,” said Socrates. “But still one must pray to the gods that my passage from here to there may go well: that is what I am praying for now.”
Сказавши это, он поднес чашу ко рту, и, не отрываясь, без страха и колебания, выпил всё, что в ней было. До этой минуты мы удерживались и не плакали, но когда увидели, что он пьет и уже выпил, то не могли долее удерживаться: у меня против воли полились слезы; закутав голову в плащ, я плакал о себе самом: не его, а свое собственное несчастье оплакивал я, теряя в нем такого друга. Критон, который еще раньше меня не мог удержать своих слез, вышел. Аполлодор и прежде не переставал плакать, теперь же разразился рыданиями.
Having said this, he raised the cup to his lips and, without stopping, without fear or hesitation, drank everything that was in it. Until that moment we had held ourselves back and had not wept; but when we saw that he was drinking and had already drunk, we could hold back no longer: tears poured from me against my will; wrapping my head in my cloak, I wept for myself: it was not his misfortune but my own that I mourned, losing such a friend in him. Crito, who even before me had been unable to hold back his tears, went out. Apollodorus, who even before had not stopped weeping, now burst into sobs.
— Что вы делаете, удивительные вы люди? — сказал Сократ. — Я выслал женщин, чтобы они не сделали чего-нибудь подобного. Умирать должно в благоговейном молчании. Успокойтесь и будьте мужественны.
“What are you doing, you strange people?” said Socrates. “I sent the women away so that they would not do anything of the kind. One must die in reverent silence. Calm yourselves and be brave.”
Сделав над собою усилие, мы перестали плакать. А он походил молча несколько времени, подошел к кровати и, сказав, что у него тяжелеют ноги, лег на спину так, как ему советовал лечь служитель, принесший яд. Он лежал неподвижно; служитель же время от времени трогал его ноги и голени. Сжав ему одну ногу, служитель спросил, чувствует ли он? Сократ отвечал: «нет». Потом он снова, нажимая руки на голени и ляжки, показывал нам, что Сократ холодеет и коченеет.
With an effort we stopped weeping. And he walked about in silence for some time, went to the bed, and, saying that his legs were growing heavy, lay down on his back, as the attendant who had brought the poison had advised him to lie. He lay motionless, and the attendant from time to time touched his feet and shins. Pressing one of his feet hard, the attendant asked whether he felt it. Socrates answered, “No.” Then again, pressing his hands on the shins and thighs, he showed us that Socrates was growing cold and stiff.
— Как только холод дойдет до сердца, — сказал он, — тогда конец.
“As soon as the cold reaches the heart,” he said, “then it is the end.”
Холод доходил уже до нижней части живота, когда Сократ, вдруг раскрывшись — потому что он был накрыт, — сказал свое последнее слово:
The cold had already reached the lower part of his belly when Socrates, suddenly uncovering himself — for he had been covered — spoke his last words:
— Не забудьте принести Асклепию в жертву петуха.
“Do not forget to sacrifice a rooster to Asclepius.”
Очевидно, он хотел сказать этим то, что он благодарен богу врачебной науки, который посредством изобретенного им средства излечил его от жизни.
Evidently he meant by this that he was grateful to the god of medicine, who, by means of a remedy of his own invention, had cured him of life.
— Исполним, — ответил Критон. — Но не имеешь ли ты еще чего-нибудь сказать?
“We will do it,” answered Crito. “But do you have anything more to say?”
На этот вопрос Сократ уже ничего не ответил, а спустя немного времени сделал судорожное движение, после чего служитель раскрыл его. Взор его уже был неподвижен. Критон подошел к нему и опустил ему веки на открытые, остановившиеся глаза.
To this question Socrates now made no answer; and a little while later he made a convulsive movement, after which the attendant uncovered him. His gaze was already motionless. Crito went up to him and closed the lids over his open, stilled eyes.
From the Testament of a Mexican King is the ode of Nezahualcoyotl in a Russian translation of W. H. Prescott’s English (The Conquest of Mexico, 1843), changed in four of its six paragraphs; The Death of Socrates is Tolstoy’s reworking of the close of Plato’s Phaedo in D. Lebedev’s Russian (1896), with an introduction and additions of his own.
Translation notes
- The Russian runs the city’s name and the king’s together, and divides the king’s in two («Незагуал Копотль»): Nezahualcoyotl was king of Tetzcuco (Texcoco). ↑
- As printed: «до Р. Хр.», “before the birth of Christ.” Nezahualcoyotl lived in the fifteenth century A.D. ↑
- From here to the end, the reading is Phaedo’s account. The Russian opens it with the dash that marks speech; the English sets it as narration, with the speech inside it in quotation marks. ↑
- Cebes: the Russian has «Кевис» here and «Кебес» below, two spellings of one name; the English gives its usual form in both places. ↑
- «Ад», the ordinary Russian word for hell, here names the Greek underworld, Hades. ↑
- Simmias: the Russian prints «Симлий» each time; the English gives the usual form of the name. ↑
- Cutting the hair was a sign of mourning among the Greeks. ↑
- The Eleven were the Athenian officials in charge of the prison and of executions. ↑
Where each paragraph came from
From The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tet… · reworded by Tolstoy .
Todas las cosas de la tierra tienen termino, por que en la mas festiva carrera de su engreimiento y bizarría calman sus alientos, caen y se despeñan, para la fosa.Toda la redondez de la tierra es un sepulcro: no hay cosa que sustente que con título de piedad no la esconda y entierre.Corren los rios, los arroyos, las fuentes y las aguas, y ningunas retroceden para sus alegres nacimientos: …… aceleranse con ansia para los vastos dominios de Tlulpca [Neptuno] y cuanto mas se arriman á sus dilatadas margenes, tanto mas van labrando las melancólicas urnas para sepultarse.Source text: archive.orgAll things on earth have their term, and, in the most joyous career of their vanity and splendor, their strength fails, and they sink into the dust.All the round world is but a sepulchre; and there is nothing which lives on its surface that shall not be hidden and entombed beneath it.Rivers, torrents, and streams move onward to their destination. Not one flows back to its pleasant source.They rush onward, hastening to bury themselves in the deep bosom of the ocean.Source text: gutenberg.orgВсё на земле имеет свой предел, а самые могущественные и радостные падают в своем величии и радости и повергаются в прах.Все спешат вперед, чтобы похоронить себя в глубине бесконечного океана.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tetzcoco (1402-1472), in William H. Prescott's English, History of the Conquest of Mexico (1843), Book I, ch. VI; from the Spanish version printed by J. J. Granados y Gálvez, Tardes Americanas (1778).
The Russian follows Prescott's English, not the Spanish: "pleasant source" («счастливому источнику») and "to bury themselves in the deep bosom of the ocean" («похоронить себя в глубине бесконечного океана») are Prescott's, where the Spanish has the waters hastening to the domains of Tlaloc (Bustamante's OCR «Tlulpca», glossed Neptune) and "digging the melancholy urns" for their burial. Against Prescott the first sentence is changed: "in the most joyous career of their vanity and splendor, their strength fails, and they sink into the dust" becomes «самые могущественные и радостные падают в своем величии и радости и повергаются в прах» (the mightiest and most joyful fall in their greatness and joy and are cast down into the dust): the things of the earth become the mighty, and "vanity" becomes greatness. "All the round world is but a sepulchre" becomes «Весь земной шар — только большая могила» (only a great grave); "Rivers, torrents, and streams" becomes «Воды, реки и потоки» (Waters, rivers, and streams), the Spanish having four, «los rios, los arroyos, las fuentes y las aguas»; "the deep bosom of the ocean" becomes the depth of the boundless ocean. Who made the Russian, and from what printing, was not found (see the overall note). Tolstoy printed the same Russian in «Путь жизни» (1910), ch. XXIX, with «а» for «и» before «самые», and this paragraph and the next run together.
From The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tet… · reworded by Tolstoy .
Lo que fui ayer no es hoy, ni lo de hoy se afianza ,que será mañana.Uenas est.ín las bóvedas de pestilentes polvos que antes eran huesos, cadáveres y cuerpos con alma ocupando los tronos, autorizando ios dóciles, presidiendo las asambleas, gobernando ege recitas, conquistando provincias, poseyendo tesoros, arrastrando cultos, . iisongeandose con el fausto, la magestad, la fortuna, el poder y la dominación.Source text: archive.orgThe things of yesterday are no more to-day; and the things of to-day shall cease, perhaps, on the morrow.The cemetery is full of the loathsome dust of bodies, once quickened by living souls, who occupied thrones, presided over assemblies, marshalled armies, subdued provinces, arrogated to themselves worship, were puffed up with vainglorious pomp, and power, and empire.Source text: gutenberg.orgТого, что было вчера, уже нет нынче; и того, что есть нынче, не будет уже завтра.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tetzcoco (1402-1472), in William H. Prescott's English, History of the Conquest of Mexico (1843), Book I, ch. VI; from the Spanish version printed by J. J. Granados y Gálvez, Tardes Americanas (1778).
Prescott's next two sentences, made a paragraph of their own (Prescott and «Путь жизни» run them on). Prescott's "perhaps" (the Spanish «ni lo de hoy se afianza que será mañana», nor is today's sure to be tomorrow) is gone: «и того, что есть нынче, не будет уже завтра» (and what is today will be no more tomorrow). "The loathsome dust of bodies, once quickened by living souls" becomes «прахом тех, которые когда-то были одушевлены жизнью» (the dust of those once animated by life), without "loathsome" (the Spanish «pestilentes polvos»). "Who occupied thrones" becomes «были царями» (were kings), and «управляли народами» (ruled peoples) is added before "presided over assemblies"; "marshalled armies, subdued provinces" becomes «предводительствовали войсками, завоевывали новые страны» (led armies, conquered new lands); "vainglorious pomp, and power, and empire" becomes «тщеславием, пышностью и властью» (vanity, pomp, and power). The Spanish (Bustamante's OCR, «Uenas est.ín las bóvedas», "Full are the vaults") has the vaults where Prescott has "the cemetery", and also the treasures the dead possessed, which Prescott leaves out.
From The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tet… · reworded by Tolstoy .
Pasaron estas glorias, como el polvoroso humo que vomita y sale del infernal fuego de Popocatepec , sin otros monumentos que acuerden sus existencias …Source text: archive.orgBut these glories have all passed away, like the fearful smoke that issues from the throat of Popocatepetl, with no other memorial of their existence than the record on the page of the chronicler.Source text: gutenberg.orgНо слава прошла, как черный дым, выходящий из вулкана, и не оставила ничего, кроме упоминания на странице летописца.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tetzcoco (1402-1472), in William H. Prescott's English, History of the Conquest of Mexico (1843), Book I, ch. VI; from the Spanish version printed by J. J. Granados y Gálvez, Tardes Americanas (1778).
"The fearful smoke that issues from the throat of Popocatepetl" becomes «черный дым, выходящий из вулкана» (black smoke coming out of a volcano): the mountain is unnamed and the smoke black. "The record on the page of the chronicler" becomes «упоминания на странице летописца» (a mention on the chronicler's page). The Spanish has "the fearful smoke that the infernal fire of Popocatepec vomits" (Ternaux-Compans's OCR reads «polvoroso», dusty, for «pavoroso», fearful, which Bustamante has) and, for the chronicler's page, "the rough skins on which they are written", the painted records; Prescott's "page of the chronicler" is his own.
From The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tet… · close to the original .
… porque los primeros y ûltimos estan confundidos con el barro. Lo que fuë de ellos , ha de ser de nosotros y de los que nos sucedieren, …Source text: archive.orgThe great, the wise, the valiant, the beautiful,--alas! where are they now? They are all mingled with the clod; and that which has befallen them shall happen to us, and to those that come after us.Source text: gutenberg.orgВеликие, мудрые, храбрые, прекрасные, — увы! — где они теперь? Все они смешаны с глиной, и то, что постигло их, постигнет и нас; постигнет и тех, которые будут после нас.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tetzcoco (1402-1472), in William H. Prescott's English, History of the Conquest of Mexico (1843), Book I, ch. VI; from the Spanish version printed by J. J. Granados y Gálvez, Tardes Americanas (1778).
Close to Prescott, word for word. Prescott's first sentence is his own summary: in the Spanish the poet asks, at length, where are the bones of Achalchiuhtlanextzin, first chief of the Toltecs, of Necaxecmitl, the beauty of the empress Xiuhtzal, Topiltzin, Xolotl, and his own father Ixtlilxochitl, and answers "Indipohdi, I know nothing" («nada sé»), "for the first and the last are mingled with the clay". The Russian has Prescott's four adjectives, so it was made from his English.
From The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tet… · close to the original .
Aspiremos al cielo, que allí todo es eterno y nada se corrompe.Source text: gutenberg.orgYet let us take courage, illustrious nobles and chieftains, true friends and loyal subjects,--let us aspire to that heaven where all is eternal and corruption cannot come.Source text: gutenberg.orgНо мужайтесь вы все — и знаменитые начальники, и истинные друзья, и верные подданные, — будем стремиться к тому небу, где всё вечно и где нет ни гниения, ни уничтожения.Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tetzcoco (1402-1472), in William H. Prescott's English, History of the Conquest of Mexico (1843), Book I, ch. VI; from the Spanish version printed by J. J. Granados y Gálvez, Tardes Americanas (1778).
Close to Prescott: "illustrious nobles and chieftains" is «знаменитые начальники» (illustrious chiefs), «вы все» (all of you) is added, and "corruption cannot come" is «нет ни гниения, ни уничтожения» (there is neither decay nor destruction). The Spanish, of which Prescott quotes the last clause in his note, opens «Anhelemos, invictísimos príncipes, capitanes esforzados, fieles amigos y súbditos leales» (Bustamante), "let us long, most invincible princes, valiant captains, faithful friends and loyal subjects"; Prescott's "take courage" is his own.
From The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tet… · reworded by Tolstoy .
El horror del sepulcro es lisongera cuna para él, y las funestas sombras, brillantes luces para los astros.Source text: gutenberg.orgThe horrors of the tomb are but the cradle of the Sun, and the dark shadows of death are brilliant lights for the stars.Source text: gutenberg.orgТемнота — колыбель солнца, и для блеска звезд нужен мрак ночей …Source text: tolstoy.ruThe mystic import of the last sentence seems to point to that superstition respecting the mansions of the Sun, which forms so beautiful a contrast to the dark features of the Aztec mythology.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. The ode "All things on earth have their term", attributed to Nezahualcoyotl, king of Tetzcoco (1402-1472), in William H. Prescott's English, History of the Conquest of Mexico (1843), Book I, ch. VI; from the Spanish version printed by J. J. Granados y Gálvez, Tardes Americanas (1778).
Changed in sense. "The horrors of the tomb are but the cradle of the Sun" becomes «Темнота — колыбель солнца» (Darkness is the cradle of the sun), and "the dark shadows of death are brilliant lights for the stars" becomes «для блеска звезд нужен мрак ночей» (the gloom of nights is needed for the shining of the stars). The tomb and death are gone: the closing line, which in Prescott and the Spanish («El horror del sepulcro es lisongera cuna», the horror of the grave is a flattering cradle) says that death leads to light, becomes a saying about night and day. Prescott thought the line pointed to the Aztec belief in the mansions of the Sun, where the souls of warriors went. The Spanish ends with a further sentence, on the heavenly bodies no one can change, which Prescott leaves out.
Tolstoy’s own words .
Заглавие: «Смерть Сократа (Из разговора Платона)». На л. 1 Толстым сделана надпись: «1 <Смерть> Бессмертие».Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
The editors' subtitle, «[Из «Разговоров» Платона]» (from Plato's Dialogues), set in brackets. The setting manuscript was titled «Смерть Сократа (Из разговора Платона)» (from Plato's dialogue), and on its first leaf Tolstoy wrote «1 <Смерть> Бессмертие» (1 <Death> Immortality), the struck word in angle brackets. The dialogue is the Phaedo, in Dmitry Lebedev's Russian (1896), which Tolstoy marked and corrected in his own copy.
Tolstoy’s own words; compare Φαίδων .
Эхекратъ. Санъ ли ты, любезный Федонъ, былъ при Сократѣ въ тотъ день, когда онъ выпилъ ядъ въ темницѣ, или же ты знаешь объ этомъ по слуху?Эхекратъ. Что же онъ говорилъ передъ смертью и какъ умеръ?Эхекратъ. Что же ты разскажешь намъ объ обстоятельствахъ его смерти, Федонъ? Что онъ говорилъ и что дѣлалъ, и кто изъ близкихъ къ нему былъ тогда при немъ?Source text: ru.wikisource.org… αὐτός, ὦ Φαίδων, παρεγένου Σωκράτει ἐκείνῃ τῇ ἡμέρᾳ ᾗ τὸ φάρμακον ἔπιεν ἐν τῷ δεσμωτηρίῳ, ἢ ἄλλου του ἤκουσας;… τί οὖν δή ἐστιν ἅττα εἶπεν ὁ ἀνὴρ πρὸ τοῦ θανάτου; καὶ πῶς ἐτελεύτα;… τί δὲ δὴ τὰ περὶ αὐτὸν τὸν θάνατον, ὦ Φαίδων; τί ἦν τὰ λεχθέντα καὶ πραχθέντα, καὶ τίνες οἱ παραγενόμενοι τῶν ἐπιτηδείων τῷ ἀνδρί;Source text: raw.githubusercontent.comI should so like to hear about his death. What did he say in his last hours?What was the manner of his death, Phaedo? What was said or done? And which of his friends were with him?Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Tolstoy's introduction, written for the third copy (the Jubilee commentary: «на трех отдельных листах написано новое начало и окончание», a new beginning and ending written on three separate leaves). It turns the dialogue's opening exchange (57a-59c) into narration: Echecrates asks Phaedo whether he was present, what Socrates said before his death, and how he died, and later what was said and done and which friends were there. Tolstoy adds the setting, a meeting "soon after the death of Socrates", and calls both men Socrates' pupils («один из учеников его ... другим учеником Сократа»); in Plato, Echecrates, of Phlius, asks for news because no one has come from Athens for a long time, and is not called Socrates' pupil. Left out: the delay of the execution by the sacred ship to Delos (58a-c), Phaedo's mixed feelings of pleasure and grief (58e-59a), and the list of those present (59b-c), among them Plato, who was ill. The first copy began «I. Эх. Сам ли ты был», Lebedev's first line.
Tolstoy’s own words; compare Φαίδων .
Постараюсь передать тебѣ все съ самаго начала.Source text: ru.wikisource.org… ἐγώ σοι ἐξ ἀρχῆς πάντα πειράσομαι διηγήσασθαι.Source text: raw.githubusercontent.comI will begin at the beginning, and endeavour to repeat the entire conversation.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Tolstoy's link («And Phaedo told the following»), standing for Phaedo's "I will try to tell you everything from the beginning" (59c). From here Phaedo narrates in the first person, as in Plato.
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
Во всѣ предшествовавшіе дни я какъ и прочіе постоянно посѣщали Сократа, собираясь рано поутру въ судилищѣ, въ которомъ былъ произведенъ надъ нимъ судъ и которое находится неподалеку отъ темницы.Мы пришли, а тюремщикъ, который обыкновенно впускалъ насъ, вышедши къ намъ, просилъ подождать и не входить въ темницу, прежде чѣмъ онъ самъ насъ позоветъ."Одиннадцать судей, — сказалъ онъ, — освобождаютъ теперь Сократа отъ оковъ и объявляютъ ему, что онъ долженъ сегодня умереть*.Мы вошли и увидѣли Сократа, съ котораго только что сняли цѣпи, и извѣстную тебѣ Ксантиппу …Source text: ru.wikisource.org… ἀεὶ γὰρ δὴ καὶ τὰς πρόσθεν ἡμέρας εἰώθεμεν φοιτᾶν καὶ ἐγὼ καὶ οἱ ἄλλοι παρὰ τὸν Σωκράτη, συλλεγόμενοι ἕωθεν εἰς τὸ δικαστήριον ἐν ᾧ καὶ ἡ δίκη ἐγένετο· πλησίον γὰρ ἦν τοῦ δεσμωτηρίου.… καὶ ἥκομεν καὶ ἡμῖν ἐξελθὼν ὁ θυρωρός, ὅσπερ εἰώθει ὑπακούειν, εἶπεν περιμένειν καὶ μὴ πρότερον παριέναι ἕως ἂν αὐτὸς κελεύσῃ· λύουσι γάρ, ἔφη, οἱ ἕνδεκα Σωκράτη καὶ παραγγέλλουσιν ὅπως ἂν τῇδε τῇ ἡμέρᾳ τελευτᾷ.… κατελαμβάνομεν τὸν μὲν Σωκράτη ἄρτι λελυμένον, τὴν δὲ Ξανθίππην — γιγνώσκεις γάρ — ἔχουσάν τε τὸ παιδίον αὐτοῦ καὶ παρακαθημένην.Source text: raw.githubusercontent.comOn the previous days we had been in the habit of assembling early in the morning at the court in which the trial took place, and which is not far from the prison.On our arrival the jailer who answered the door, instead of admitting us, came out and told us to stay until he called us. 'For the Eleven,' he said, 'are now with Socrates; they are taking off his chains, and giving orders that he is to die to-day.'On entering we found Socrates just released from chains, and Xanthippe, whom you know, sitting by him, and holding his child in her arms.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 59d-60a, shortened. Left out: that the friends came earlier than usual because the ship had returned from Delos the evening before (59d-e). The jailer's message follows Lebedev, who has "the Eleven judges" («Одиннадцать судей») for the Eleven, the magistrates in charge of the prison: Tolstoy makes them simply «судьи» (the judges), who "announce to him the order to drink the poison today" («объявляют ему повеление нынче же выпить яд»), where Plato and Lebedev have that he must die today. «Она сидела рядом с ним на его кровати» (on his bed) adds the bed to Plato's "sitting beside him".
From Φαίδων · close to the original .
Едва она увидѣла насъ, какъ подняла вопль и начала причитывать, что обыкновенно …… причитываютъ въ подобныхъ случаяхъ женщины."О Сократъ", повторяла она рыдая, "сегодня въ послѣдній разъ бесѣдуютъ съ тобою твои друзья и ты съ ними*.Source text: ru.wikisource.org… ὡς οὖν εἶδεν ἡμᾶς ἡ Ξανθίππη, ἀνηυφήμησέ τε καὶ τοιαῦτ’ ἄττα εἶπεν, οἷα δὴ εἰώθασιν αἱ γυναῖκες, ὅτι ὦ Σώκρατες, ὕστατον δή σε προσεροῦσι νῦν οἱ ἐπιτήδειοι καὶ σὺ τούτους.Source text: raw.githubusercontent.comWhen she saw us she uttered a cry and said, as women will: 'O Socrates, this is the last time that either you will converse with your friends, or they with you.'Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (60a). Xanthippe "began to weep" («стала плакать») where Plato has a cry of lament (ἀνηυφήμησε; Lebedev «подняла вопль»), and Tolstoy ends her words with «и т. п.» (and so on).
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
Сократъ, взглянувъ на Критона, сказалъ: "Критонъ, пусть ее отведетъ кто нибудь домой".Сократъ, приподнявшись на постели, согнулъ колѣно, началъ тереть его рукой, и повода по немъ сказалъ: …… онъ сложилъ бы басню, какъ богъ, желая примирить эти враждебныя другъ другу противоположности и не успѣвъ этого достичь, соединилъ ихъ концы, отчего и происходитъ, что какъ скоро человѣка посѣтитъ одно чувство, вслѣдъ за нимъ является и другое.… потому что я прежде чувствовалъ боль въ колѣнѣ отъ оковъ, а теперь это ощущеніе смѣнилось для меня пріятнымъ.Source text: ru.wikisource.org… καὶ ὁ Σωκράτης βλέψας εἰς τὸν Κρίτωνα, ὦ Κρίτων, ἔφη, ἀπαγέτω τις αὐτὴν οἴκαδε.… ὁ δὲ Σωκράτης ἀνακαθιζόμενος εἰς τὴν κλίνην συνέκαμψέ τε τὸ σκέλος καὶ ἐξέτριψε τῇ χειρί, καὶ τρίβων ἅμα, ὡς ἄτοπον, ἔφη, ὦ ἄνδρες, ἔοικέ τι εἶναι τοῦτο ὃ καλοῦσιν οἱ ἄνθρωποι ἡδύ·… καί μοι δοκεῖ, ἔφη, εἰ ἐνενόησεν αὐτὰ Αἴσωπος, μῦθον ἂν συνθεῖναι ὡς ὁ θεὸς βουλόμενος αὐτὰ διαλλάξαι πολεμοῦντα, ἐπειδὴ οὐκ ἐδύνατο, συνῆψεν εἰς ταὐτὸν αὐτοῖς τὰς κορυφάς, …… πρῶτον δὲ Κρίτωνα τόνδε σκεψώμεθα τί ἐστιν ὃ βούλεσθαί μοι δοκεῖ πάλαι εἰπεῖν.Source text: raw.githubusercontent.comSocrates turned to Crito and said: 'Crito, let some one take her home.'And when she was gone, Socrates, sitting up on the couch, bent and rubbed his leg, saying, as he was rubbing: How singular is the thing called pleasure, and how curiously related to pain, which might be thought to be the opposite of it; …And I cannot help thinking that if Aesop had remembered them, he would have made a fable about God trying to reconcile their strife, and how, when he could not, he fastened their heads together; …But you must first let me hear what Crito wants; he has long been wishing to say something to me.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Joined from 60a-c and 63d, and changed. Plato's Socrates says to Crito, "Let someone take her home", and she is led away crying and beating her breast; Tolstoy's «Сократ старался успокоить ее и просил на время оставить нас одних с ним» (tried to calm her and asked her to leave them alone with him for a while) is gentler. The remark on pleasure and pain is condensed: in Plato, Aesop would have made a fable of a god who, unable to reconcile them, "fastened their heads together" (Lebedev «соединилъ ихъ концы»); in Tolstoy, «Вероятно, боги ... связали их цепью» (probably the gods ... bound them with a chain), the chain recalling the fetters. The last sentence is Tolstoy's bridge: Socrates "wanted to say something more", saw Crito "talking quietly with someone behind the door", and asked what he was saying. In Plato, much later (63d), Socrates says Crito has long wanted to say something. Between them Tolstoy leaves out 60c-63d: Cebes' question about the poems Socrates wrote in prison, the message to Evenus, the argument that a man may not take his own life, and Cebes' and Simmias' objection (see W.17).
From Φαίδων · close to the original .
— Что же я скажу, любезный Сократъ, отвѣтилъ Критонъ, другое кромѣ того, что давно повторяетъ мнѣ человѣкъ, который долженъ дать тебѣ ядъ, именно, что тебѣ нужно какъ можно меньше разговаривать; онъ говоритъ, что тѣ, которые слишкомъ много разговариваютъ, разгорячаются, а этого не должно быть при употребленіи яду; въ противномъ случаѣ люди, такъ поступающіе, принуждены бываютъ иногда пить по два и даже по три раза.Source text: ru.wikisource.org… τί δέ, ὦ Σώκρατες, ἔφη ὁ Κρίτων, ἄλλο γε ἢ πάλαι μοι λέγει ὁ μέλλων σοι δώσειν τὸ φάρμακον ὅτι χρή σοι φράζειν ὡς ἐλάχιστα διαλέγεσθαι;… φησὶ γὰρ θερμαίνεσθαι μᾶλλον διαλεγομένους, δεῖν δὲ οὐδὲν τοιοῦτον προσφέρειν τῷ φαρμάκῳ· εἰ δὲ μή, ἐνίοτε ἀναγκάζεσθαι καὶ δὶς καὶ τρὶς πίνειν τούς τι τοιοῦτον ποιοῦντας.Source text: raw.githubusercontent.comOnly this, Socrates, replied Crito:--the attendant who is to give you the poison has been telling me, and he wants me to tell you, that you are not to talk much, talking, he says, increases heat, and this is apt to interfere with the action of the poison; persons who excite themselves are sometimes obliged to take a second or even a third dose.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (63d-e) and to Lebedev. «А тогда яд слабо действует» (and then the poison acts weakly) makes plain what Plato says by "nothing of the kind should be brought to the poison" (Lebedev «а этого не должно быть при употребленіи яду»).
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
— Не обращай на него вниманія, сказалъ Сократъ: пусть только онъ приготовитъ свое питье, какъ будто долженъ дать мнѣ два и, если нужно будетъ, три раза.Итакъ, я намѣренъ теперь представить отчетъ вамъ, моимъ судьямъ, почему мнѣ кажется естественнымъ, чтобы человѣкъ, проведшій жизнь въ серьезныхъ занятіяхъ философіей, сохранялъ мужество при наступленіи смерти и имѣлъ твердую надежду наслѣдовать по смерти величайшія блага.Source text: ru.wikisource.org… ἔα, ἔφη, χαίρειν αὐτόν· ἀλλὰ μόνον τὸ ἑαυτοῦ παρασκευαζέτω ὡς καὶ δὶς δώσων, ἐὰν δὲ δέῃ, καὶ τρίς.… ἀλλ’ ὑμῖν δὴ τοῖς δικασταῖς βούλομαι ἤδη τὸν λόγον ἀποδοῦναι, ὥς μοι φαίνεται εἰκότως ἀνὴρ τῷ ὄντι ἐν φιλοσοφίᾳ διατρίψας τὸν βίον θαρρεῖν μέλλων ἀποθανεῖσθαι καὶ εὔελπις εἶναι ἐκεῖ μέγιστα οἴσεσθαι ἀγαθὰ ἐπειδὰν τελευτήσῃ.Source text: raw.githubusercontent.comThen, said Socrates, let him mind his business and be prepared to give the poison twice or even thrice if necessary; that is all.And now, O my judges, I desire to prove to you that the real philosopher has reason to be of good cheer when he is about to die, and that after death he may hope to obtain the greatest good in the other world.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 63e-64a, changed. "Let him only prepare his part, to give it twice or, if need be, thrice" becomes «выпьем и вдвое и втрое, если понадобится» (we will drink it twice or thrice, if need be). Crito's reply and Socrates' "let him be" are left out. "I wish to render account to you, my judges" becomes «мне не надо упускать случая поговорить с вами именно теперь» (I must not miss the chance to talk with you just now), and the philosopher who "is of good cheer when about to die and hopes to win the greatest goods there" (Lebedev «сохранялъ мужество ... и имѣлъ твердую надежду наслѣдовать по смерти величайшія блага») becomes one who «не только не огорчается, но радуется приближению смерти» (is not only not grieved but rejoices that death is near). Plato's "man who has spent his life in philosophy" is «человек, в продолжение своей жизни стремившийся к мудрости» (who strove after wisdom through his life).
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
Мнѣ кажется, рѣчь Кевиса направлена противъ тебя, такъ какъ ты такъ легко покидаешь и насъ и благихъ владыкъ, благость которыхъ ты и самъ признаешь, — боговъ?Source text: ru.wikisource.org… καί μοι δοκεῖ Κέβης εἰς σὲ τείνειν τὸν λόγον, ὅτι οὕτω ῥᾳδίως φέρεις καὶ ἡμᾶς ἀπολείπων καὶ ἄρχοντας ἀγαθούς, ὡς αὐτὸς ὁμολογεῖς, θεούς.Source text: raw.githubusercontent.comAnd I rather imagine that Cebes is referring to you; he thinks that you are too ready to leave us, and too ready to leave the gods whom you acknowledge to be our good masters.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Moved and changed. In Plato (63a), before Crito's interruption, Simmias says that Cebes' argument (that a wise man should not be glad to leave the gods, his good masters) is aimed at Socrates, "because you bear so lightly leaving both us and good rulers, the gods". Tolstoy gives the question to "one of us" («сказал один из нас») and keeps only the friends: «Как же ты можешь радоваться тому, что ты оставляешь нас?» (How can you rejoice that you are leaving us?). The gods as masters, and the argument against suicide that leads to the objection (61c-63a), are left out.
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
— А очищеніе, какъ мы говорили еще прежде въ нашихъ бесѣдахъ, не состоитъ ли именно въ томъ, чтобы уединять душу какъ можно болѣе отъ тѣла и пріучать ее, ограждаясь отъ тѣла со всѣхъ сторонъ, собираться и сосредоточиваться въ самой себѣ …— А не это ли называютъ смертью — отрѣшеніе и освобожденіе души отъ тѣла?— Итакъ, не было ли бы смѣшно, какъ я сказалъ въ началѣ, если бы человѣкъ, который всю жизнь упражнялся въ томъ, чтобы жить жизнью какъ можно болѣе близкой въ состоянію смерти, сталъ бы негодовать при наступленіи смерти.Если въ этой защитѣ моей передъ вами я говорилъ убѣдительнѣе, чѣмъ передъ моими аѳинскими судьями, — это было бы хорошо.Source text: ru.wikisource.org… κάθαρσις δὲ εἶναι ἆρα οὐ τοῦτο συμβαίνει, ὅπερ πάλαι ἐν τῷ λόγῳ λέγεται, τὸ χωρίζειν ὅτι μάλιστα ἀπὸ τοῦ σώματος τὴν ψυχὴν καὶ ἐθίσαι αὐτὴν καθ’ αὑτὴν πανταχόθεν ἐκ τοῦ σώματος συναγείρεσθαί τε καὶ ἁθροίζεσθαι, …… οὐκοῦν τοῦτό γε θάνατος ὀνομάζεται, λύσις καὶ χωρισμὸς ψυχῆς ἀπὸ σώματος;… οὐκοῦν, ὅπερ ἐν ἀρχῇ ἔλεγον, γελοῖον ἂν εἴη ἄνδρα παρασκευάζονθ’ ἑαυτὸν ἐν τῷ βίῳ ὅτι ἐγγυτάτω ὄντα τοῦ τεθνάναι οὕτω ζῆν, κἄπειθ’ ἥκοντος αὐτῷ τούτου ἀγανακτεῖν;… ταῦτ’ οὖν ἐγώ, ἔφη, ὦ Σιμμία τε καὶ Κέβης, ἀπολογοῦμαι, ὡς εἰκότως ὑμᾶς τε ἀπολείπων καὶ τοὺς ἐνθάδε δεσπότας οὐ χαλεπῶς φέρω οὐδ’ ἀγανακτῶ, ἡγούμενος κἀκεῖ οὐδὲν ἧττον ἢ ἐνθάδε δεσπόταις τε ἀγαθοῖς ἐντεύξεσθαι καὶ ἑταίροις· τοῖς δὲ πολλοῖς ἀπιστίαν παρέχει· εἴ τι οὖν ὑμῖν πιθανώτερός εἰμι ἐν τῇ ἀπολογίᾳ ἢ τοῖς Ἀθηναίων δικασταῖς, εὖ ἂν ἔχοι.Source text: raw.githubusercontent.comAnd what is purification but the separation of the soul from the body, as I was saying before; the habit of the soul gathering and collecting herself into herself from all sides out of the body; the dwelling in her own place alone, as in another life, so also in this, as far as she can;--the release of the soul from the chains of the body?And this separation and release of the soul from the body is termed death?And, as I was saying at first, there would be a ridiculous contradiction in men studying to live as nearly as they can in a state of death, and yet repining when it comes upon them.And therefore I maintain that I am right, Simmias and Cebes, in not grieving or repining at parting from you and my masters in this world, for I believe that I shall equally find good masters and friends in another world. But most men do not believe this saying; if then I succeed in convincing you by my defence better than I did the Athenian judges, it will be well.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Socrates' defense (63b-69e), cut to its frame and its central argument, and changed. «Правда, ... что это кажется нехорошим с моей стороны» (True, it seems wrong of me) stands for "you speak justly" (63b). The philosopher's practice becomes «покорению своих страстей, в чем препятствовало ему его тело» (the subduing of his passions, in which his body hindered him), where Plato's philosopher despises the body's pleasures because the body hinders the search for truth (64d-66e). The key change is at 67c: Plato's purification (κάθαρσις; Lebedev «очищеніе»), the separating of the soul from the body, becomes «то совершенствование, о котором мы не раз говорили» (that perfecting of which we have often spoken). The rest of that sentence is Lebedev's: «собираться и сосредоточиваться в себе самой» (to gather and concentrate itself in itself), with «вне тела» (outside the body) added. «А смерть ведь есть только освобождение» (death is only a release) and «смерть же дает это самое освобождение» shorten 67d's "is not this called death, a release and separation of the soul from the body?" "Ridiculous" (γελοῖον; Lebedev «смѣшно») becomes «странно» (strange). The sentence «как мне ни жалко расставаться с вами и опечалить вас, я не могу не приветствовать смерть, как осуществление того, чего я достигал в продолжение жизни» (however sorry I am to part from you and grieve you, I cannot but welcome death as the fulfilment of what I strove for in life) is Tolstoy's. The close follows 69d-e, where Socrates' hope of good masters and friends in the other world is left out, and «сказал он улыбаясь» (he said, smiling) is added. Left out besides: the gods as masters (63b-c), Simmias' laughter (64a-b), the knowledge only the dead attain (65a-67b), and the false courage and temperance of the many and the mysteries (68b-69d).
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
… но мысли, высказанныя тобою о душѣ, встрѣчаютъ у людей большое сомнѣніе: не прекращаетъ ли душа своего существованія вовсе но освобожденіи отъ тѣла, не разрушается ли она и не погибаетъ ли въ тотъ самый день, когда человѣкъ умираетъ?Разлучаясь съ тѣломъ и выходя изъ него какъ будто паръ или дымъ, не разносится ли она въ разныя стороны, исчезая безслѣдно, и не обращается ли такимъ образомъ въ ничто?Но это то именно и нуждается во многихъ соображеніяхъ успокоительнаго свойства и въ доказательствахъ, что душа умершаго человѣка продолжаетъ существовать и сохраняетъ силу и мысль.Source text: ru.wikisource.org… τὰ δὲ περὶ τῆς ψυχῆς πολλὴν ἀπιστίαν παρέχει τοῖς ἀνθρώποις μή, ἐπειδὰν ἀπαλλαγῇ τοῦ σώματος, οὐδαμοῦ ἔτι ᾖ, ἀλλ’ ἐκείνῃ τῇ ἡμέρᾳ διαφθείρηταί τε καὶ ἀπολλύηται ᾗ ἂν ὁ ἄνθρωπος ἀποθνῄσκῃ, …… καὶ ἐκβαίνουσα ὥσπερ πνεῦμα ἢ καπνὸς διασκεδασθεῖσα οἴχηται διαπτομένη καὶ οὐδὲν ἔτι οὐδαμοῦ ᾖ.… ἀλλὰ τοῦτο δὴ ἴσως οὐκ ὀλίγης παραμυθίας δεῖται καὶ πίστεως, ὡς ἔστι τε ψυχὴ ἀποθανόντος τοῦ ἀνθρώπου καί τινα δύναμιν ἔχει καὶ φρόνησιν.Source text: raw.githubusercontent.comBut in what concerns the soul, men are apt to be incredulous; they fear that when she has left the body her place may be nowhere, and that on the very day of death she may perish and come to an end--immediately on her release from the body, issuing forth dispersed like smoke or air and in her flight vanishing away into nothingness.But surely it requires a great deal of argument and many proofs to show that when the man is dead his soul yet exists, and has any force or intelligence.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Cebes' objection (69e-70b), shortened. «Как какой-нибудь пар или дым» is Lebedev's «какъ будто паръ или дымъ» (Plato "like breath or smoke"). "Men greatly doubt" whether the soul, released from the body, still exists becomes «беда в том, что нельзя быть в этом уверенным» (the trouble is that one cannot be sure of it), and Plato's "this needs no little persuasion and proof" becomes «хорошо бы было верить или знать, что это так» (it would be good to believe or know that it is so). Tolstoy spells the name «Кевис», as Lebedev does; in W.21 the Circle has «Кебес».
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
Дошедшее до насъ объ этомъ сказаніе принадлежитъ древноств; оно говоритъ, что души людей, уходящихъ отсюда, продолжаютъ существовать тамъ, и возвращаются снова сюда и ра-ждаются изъ умершихъ.Если справедливо, что ученіе есть для насъ ие что иное какъ припоминаніе, то и въ силу этого представляется необходимымъ, чтобы мы узнали когда то прежде припоминаемое нами теперь.Если, какъ мы постоянно твердимъ, дѣйствительно существуютъ прекрасное, доброе и всѣ подобнаго рода сущности, …Потому что тогда было сказано, что душа наша существовала прежде, чѣмъ воплотилась въ человѣческое тѣло, такъ какъ ей принадлежитъ сущность, носящая имя бытія.Source text: ru.wikisource.org… παλαιὸς μὲν οὖν ἔστι τις λόγος οὗ μεμνήμεθα, ὡς εἰσὶν ἐνθένδε ἀφικόμεναι ἐκεῖ, καὶ πάλιν γε δεῦρο ἀφικνοῦνται καὶ γίγνονται ἐκ τῶν τεθνεώτων·… μὴ τοίνυν κατ᾽ ἀνθρώπων, ἦ δ’ ὅς, σκόπει μόνον τοῦτο, εἰ βούλει ῥᾷον μαθεῖν, ἀλλὰ καὶ κατὰ ζῴων πάντων καὶ φυτῶν, …… ὅτι ἡμῖν ἡ μάθησις οὐκ ἄλλο τι ἢ ἀνάμνησις τυγχάνει οὖσα, καὶ κατὰ τοῦτον ἀνάγκη που ἡμᾶς ἐν προτέρῳ τινὶ χρόνῳ μεμαθηκέναι ἃ νῦν ἀναμιμνῃσκόμεθα.… εἰ μὲν ἔστιν ἃ θρυλοῦμεν ἀεί, καλόν τέ τι καὶ ἀγαθὸν καὶ πᾶσα ἡ τοιαύτη οὐσία, καὶ ἐπὶ ταύτην τὰ ἐκ τῶν αἰσθήσεων πάντα ἀναφέρομεν, ὑπάρχουσαν πρότερον ἀνευρίσκοντες ἡμετέραν οὖσαν, καὶ ταῦτα ἐκείνῃ ἀπεικάζομεν, ἀναγκαῖον, οὕτως ὥσπερ καὶ ταῦτα ἔστιν, οὕτως καὶ τὴν ἡμετέραν ψυχὴν εἶναι καὶ πρὶν γεγονέναι ἡμᾶς·Source text: raw.githubusercontent.comThere comes into my mind an ancient doctrine which affirms that they go from hence into the other world, and returning hither, are born again from the dead.Then let us consider the whole question, not in relation to man only, but in relation to animals generally, and to plants, and to everything of which there is generation, and the proof will be easier.Your favorite doctrine, Socrates, that knowledge is simply recollection, if true, also necessarily implies a previous time in which we have learned that which we now recollect.Then may we not say, Simmias, that if, as we are always repeating, there is an absolute beauty, and goodness, and an absolute essence of all things; and if to this, which is now discovered to have existed in our former state, we refer all our sensations, and with this compare them, finding these ideas to be pre-existent and our inborn possession--then our souls must have had a prior existence, but if not, there would be no force in the argument?Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Tolstoy's summary of the first arguments for immortality (70b-77a), in his own words, and changed. «Есть большое вероятие, что это так» (there is great likelihood that it is so) takes up Socrates' "shall we talk over whether it is likely (εἰκός) or not?" (70b), and Tolstoy repeats the word twice more. The ancient tradition (70c) is kept, with «в ад» (to hell) where Lebedev has «въ аидъ» (to Hades). The argument from opposites (70d-72e) is cut to its claim that men, animals, and plants all are born again from the dead; «Можно верить и не верить преданию» (one may believe the tradition or not) and «жизнь не может бояться смерти и смерть есть только возрождение к новой жизни» (life cannot fear death, and death is only rebirth to a new life) are Tolstoy's. Recollection (72e-77a), which Cebes raises in Plato, becomes the memories of a former life «все мы ... носим в себе» (that we all carry within us). The "chief proof" is Tolstoy's own turn: in Plato (76d-e) the soul existed before birth if beauty, goodness, and all such essence exist, since we refer our perceptions to them as to something we already possessed; Tolstoy has the eternal ideas of beauty, good, justice, and truth make up «самую сущность нашей души» (the very essence of our soul), and argues that as the ideas cannot die, neither can the soul. A ground for that phrasing is Lebedev's rendering of 92d, "since the essence that bears the name of being belongs to it" («такъ какъ ей принадлежитъ сущность, носящая имя бытія»), which Tolstoy may have read as making the ideas the soul's essence. Left out: the cycle of sleeping and waking (71c-72d), Simmias' questions, equality and the examples of recollection (73a-76c), Cebes' fear of the bogeyman (77e), and the argument from the soul's likeness to the unchanging (78b-84b).
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
Когда Сократъ окончилъ эту рѣчь, наступило продолжительное молчаніе: казалось, онъ весь углубился въ то, что было имъ доселѣ говорено, также какъ и большая часть изъ насъ. Симмій и Кевисъ вступили между собою въ недолгій разговоръ.Source text: ru.wikisource.org… σιγὴ οὖν ἐγένετο ταῦτα εἰπόντος τοῦ Σωκράτους ἐπὶ πολὺν χρόνον, καὶ αὐτός τε πρὸς τῷ εἰρημένῳ λόγῳ ἦν ὁ Σωκράτης, ὡς ἰδεῖν ἐφαίνετο, καὶ ἡμῶν οἱ πλεῖστοι· Κέβης δὲ καὶ Σιμμίας σμικρὸν πρὸς ἀλλήλω διελεγέσθην.Source text: raw.githubusercontent.comWhen Socrates had done speaking, for a considerable time there was silence; he himself appeared to be meditating, as most of us were, on what had been said; only Cebes and Simmias spoke a few words to one another.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 84c, shortened: left out that Socrates himself seemed absorbed in what had been said. Here the Circle spells the name «Кебес» (Cebes), elsewhere «Кевис», after Lebedev; Simmias is «Симлий» throughout, Lebedev «Симмій».
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
Итакъ, если вн бесѣдуете между собою о чемъ нибудь другомъ, то я ничего не имѣю сказать; но если вы имѣете еще сомнѣнія по тому же самому предмету, то начинайте немедленно въ свою очередь говорить и разсматривать вопросъ, какъ скоро находите, что объ этомъ можно сказать лучше.Source text: ru.wikisource.org… καὶ ὁ Σωκράτης ἰδὼν αὐτὼ ἤρετο, τί; ἔφη, ὑμῖν τὰ λεχθέντα μῶν μὴ δοκεῖ ἐνδεῶς λέγεσθαι;… εἰ μὲν οὖν τι ἄλλο σκοπεῖσθον, οὐδὲν λέγω· εἰ δέ τι περὶ τούτων ἀπορεῖτον, μηδὲν ἀποκνήσητε καὶ αὐτοὶ εἰπεῖν καὶ διελθεῖν, εἴ πῃ ὑμῖν φαίνεται βέλτιον ἂν λεχθῆναι, …Source text: raw.githubusercontent.comAnd Socrates observing them asked what they thought of the argument, and whether there was anything wanting?Should you be considering some other matter I say no more, but if you are still in doubt do not hesitate to say exactly what you think, and let us have anything better which you can suggest; …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 84c-d, shortened. Socrates' first question, whether the argument seems to them insufficient, becomes «О чем это вы говорите?» (What are you talking about?); left out are his remark that the argument is still open to many doubts and his offer to join in.
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
— Я тебѣ скажу всю истину, любезный Сократъ, отвѣчалъ Симмій. Оба мы, давно уже имѣя сомнѣнія, понуждаемъ и просимъ одинъ другого предложитъ ихъ тебѣ, желая слышать твое мнѣніе, но медлимъ тебя безпокоить, чтобы это не было тебѣ непріятно при твоемъ настоящемъ несчастій.Source text: ru.wikisource.org… καὶ ὁ Σιμμίας ἔφη· καὶ μήν, ὦ Σώκρατες, τἀληθῆ σοι ἐρῶ. πάλαι γὰρ ἡμῶν ἑκάτερος ἀπορῶν τὸν ἕτερον προωθεῖ καὶ κελεύει ἐρέσθαι διὰ τὸ ἐπιθυμεῖν μὲν ἀκοῦσαι, ὀκνεῖν δὲ ὄχλον παρέχειν, μή σοι ἀηδὲς ᾖ διὰ τὴν παροῦσαν συμφοράν.Source text: raw.githubusercontent.comSimmias said: I must confess, Socrates, that doubts did arise in our minds, and each of us was urging and inciting the other to put the question which we wanted to have answered and which neither of us liked to ask, fearing that our importunity might be troublesome under present at such a time.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 84d, shortened. In Plato, Simmias speaks for both: each had long been pushing the other to ask. Tolstoy has Simmias speak for himself («я не совсем согласен», I do not quite agree), because Cebes' objection is left out (see W.28). «В твоем положении» (in your situation) softens Plato's "present misfortune" (Lebedev «при твоемъ настоящемъ несчастій»). Jowett's text, as printed by Project Gutenberg, has "under present at such a time".
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
Сократъ, услышавъ это, кротко улыбнулся и сказалъ: …— Полно, другъ мой Симмій! Мнѣ въ самомъ дѣлѣ трудно убѣдить другихъ, что я не считаю несчастіемъ настоящей моей участи, если я не могу убѣдить въ этомъ даже васъ. Вы боитесь, чтобы я не чувствовалъ себя теперь въ болѣе тяжеломъ положеніи, нежели это бывало со мною въ прошлой моей жизни.Поэтому вамъ нужно говорить и спрашивать меня, о чемъ хотите спросить, доколѣ это позволяютъ одиннадцать судей аѳинянъ.Source text: ru.wikisource.org… καὶ ὃς ἀκούσας ἐγέλασέν τε ἠρέμα καί φησιν· Βαβαί, ὦ Σιμμία· ἦ που χαλεπῶς ἂν τοὺς ἄλλους ἀνθρώπους πείσαιμι ὡς οὐ συμφορὰν ἡγοῦμαι τὴν παροῦσαν τύχην, ὅτε γε μηδ’ ὑμᾶς δύναμαι πείθειν, ἀλλὰ φοβεῖσθε μὴ δυσκολώτερόν τι νῦν διάκειμαι ἢ ἐν τῷ πρόσθεν βίῳ·… ἀλλὰ τούτου γ’ ἕνεκα λέγειν τε χρὴ καὶ ἐρωτᾶν ὅτι ἂν βούλησθε, ἕως ἂν Ἀθηναίων ἐῶσιν ἄνδρες ἕνδεκα.Source text: raw.githubusercontent.comSocrates replied with a smile: O Simmias, what are you saying? I am not very likely to persuade other men that I do not regard my present situation as a misfortune, if I cannot even persuade you that I am no worse off now than at any other time in my life.Never mind then, if this be your only objection, but speak and ask anything which you like, while the eleven magistrates of Athens allow.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 84d-85b, shortened. Kept: Socrates' smile and his words that if he cannot persuade even his friends that he does not count his lot a misfortune, he cannot persuade others, and that they wrongly think him in a worse mood than usual. Left out: the swans, who sing most beautifully when they know they are about to die, going to the god whose servants they are, and Socrates' claim to be their fellow-servant (84e-85b).
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
— Ты говоришь прекрасно, сказалъ Симмій. Я сообщу тебѣ, что возбуждаетъ сомнѣніе во мнѣ, …Мнѣ въ самомъ дѣлѣ, любезный Сократъ, и когда я обсуждаю вопросъ самъ съ собою или вдвоемъ съ нимъ, все сказанное доселѣ не представляется еще достаточно убѣдительнымъ.Source text: ru.wikisource.org… καλῶς, ἔφη, λέγεις, ὁ Σιμμίας· καὶ ἐγώ τέ σοι ἐρῶ ὃ ἀπορῶ, …… ἐμοὶ γάρ, ὦ Σώκρατες, ἐπειδὴ καὶ πρὸς ἐμαυτὸν καὶ πρὸς τόνδε σκοπῶ τὰ εἰρημένα, οὐ πάνυ φαίνεται ἱκανῶς εἰρῆσθαι.Source text: raw.githubusercontent.comVery good, Socrates, said Simmias; then I will tell you my difficulty, and Cebes will tell you his.For when I consider the matter, either alone or with Cebes, the argument does certainly appear to me, Socrates, to be not sufficient.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 85b-d, shortened to its first and last sentences. Left out: Simmias' view that certainty in such matters is impossible or very hard in this life, and that one must take the best human account and sail through life on it as on a raft, unless a surer vessel or a divine word can be found (85c-d). «То, что ты сказал о душе, не вполне доказано» (what you said of the soul is not fully proved) is close to "does not seem to me sufficiently said".
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
— Можетъ быть тебѣ представляется это справедливо, любезный другъ, замѣтилъ Сократъ, но скажи, въ чемъ именно находишь ты наши разсужденія недостаточными?Source text: ru.wikisource.org… καὶ ὁ Σωκράτης, ἴσως γάρ, ἔφη, ὦ ἑταῖρε, ἀληθῆ σοι φαίνεται· ἀλλὰ λέγε ὅπῃ δὴ οὐχ ἱκανῶς.Source text: raw.githubusercontent.comSocrates answered: I dare say, my friend, that you may be right, but I should like to know in what respect the argument is insufficient.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 85e: "Perhaps it seems so to you truly, my friend; but tell me in what way it is insufficient", cut to «В чем?» (In what?).
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
— Въ томъ, отвѣтилъ тотъ, что точно то же самое могъ бы кто нибудь сказать о гармоніи, лирѣ и струнахъ, — что гармонія въ издающей стройные звуки дирѣ есть нѣчто невидимое, безтѣлесное, всецѣло прекрасное и божественное, а самая лира и струны тѣ-десны, матеріальны и сложны, …Я думаю, Сократъ, ты и самъ обратилъ вниманіе на то, что мы обыкновенно понимаемъ нашу душу почти слѣдующимъ образомъ: какъ тѣло наше представляетъ взаимодѣйствіе и соединеніе теплаго, холоднаго, сухаго и влажнаго, такъ точно и наша душа есть смѣсь и гармонія тѣхъ же началъ, образующаяся изъ соразмѣрнаго, надлежащаго сочетанія ихъ между собою.Итакъ если душа есть нѣкотораго рода гармонія, то очевидно необходимо, чтобы въ то время, когда тѣло чрезмѣрно ослабляется или напрягается вслѣдствіе болѣзней и другихъ золъ, душа, хотя по природѣ своей всецѣло божественная, погибала немедленно, …Source text: ru.wikisource.org… ὡς ἡ μὲν ἁρμονία ἀόρατον καὶ ἀσώματον καὶ πάγκαλόν τι καὶ θεῖόν ἐστιν ἐν τῇ ἡρμοσμένῃ λύρᾳ, αὐτὴ δ’ ἡ λύρα καὶ αἱ χορδαὶ σώματά τε καὶ σωματοειδῆ καὶ σύνθετα καὶ γεώδη ἐστὶ καὶ τοῦ θνητοῦ συγγενῆ.… ὅτι τοιοῦτόν τι μάλιστα ὑπολαμβάνομεν τὴν ψυχὴν εἶναι, ὥσπερ ἐντεταμένου τοῦ σώματος ἡμῶν καὶ συνεχομένου ὑπὸ θερμοῦ καὶ ψυχροῦ καὶ ξηροῦ καὶ ὑγροῦ καὶ τοιούτων τινῶν, κρᾶσιν εἶναι καὶ ἁρμονίαν αὐτῶν τούτων τὴν ψυχὴν ἡμῶν, …… εἰ οὖν τυγχάνει ἡ ψυχὴ οὖσα ἁρμονία τις, δῆλον ὅτι, ὅταν χαλασθῇ τὸ σῶμα ἡμῶν ἀμέτρως ἢ ἐπιταθῇ ὑπὸ νόσων καὶ ἄλλων κακῶν, τὴν μὲν ψυχὴν ἀνάγκη εὐθὺς ὑπάρχει ἀπολωλέναι, …Source text: raw.githubusercontent.comIn this respect, replied Simmias:--Suppose a person to use the same argument about harmony and the lyre--might he not say that harmony is a thing invisible, incorporeal, perfect, divine, existing in the lyre which is harmonized, but that the lyre and the strings are matter and material, composite, earthy, and akin to mortality?The harmony must still be somewhere, and the wood and strings will decay before anything can happen to that.The thought, Socrates, must have occurred to your own mind that such is our conception of the soul; and that when the body is in a manner strung and held together by the elements of hot and cold, wet and dry, then the soul is the harmony or due proportionate admixture of them.But if so, whenever the strings of the body are unduly loosened or overstrained through disease or other injury, then the soul, though most divine, like other harmonies of music or of works of art, of course perishes at once, …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Simmias' objection (85e-86d), shortened and made plainer. The lyre's harmony is «строй лиры и звуки, которые она издает» (the tuning of the lyre and the sounds it gives), something "bodiless and not subject to death". Plato's elements of the body, hot and cold, dry and wet, become «различных элементов тела» (various elements of the body) «находящихся в известном отношении» (in a certain relation); «взаимодействие» (interaction) and «чрезмерного ослабления или напряжения» (excessive slackening or straining) are Lebedev's words («взаимодѣйствіе», «чрезмѣрно ослабляется или напрягается»). Left out: that the body's remains would last long after the soul (86c-d), and Socrates' smile and his request to hear Cebes (86d-e), and Cebes' whole objection, the weaver and his coats (86e-88b).
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
Когда мы выслушали рѣчи обоихъ, у всѣхъ явилось непріятное чувство, какъ мы послѣ сообщали другъ другу.Въ самомъ дѣлѣ, едва только мы твердо убѣдились предыдущими разсужденіями, какъ эти новыя смутили насъ опять и породили въ насъ недовѣріе не только къ тому, что было говорено прежде, но и къ тому, что могло быть сказано по этому предмету далѣе.Source text: ru.wikisource.org… πάντες οὖν ἀκούσαντες εἰπόντων αὐτῶν ἀηδῶς διετέθημεν, ὡς ὕστερον ἐλέγομεν πρὸς ἀλλήλους, ὅτι ὑπὸ τοῦ ἔμπροσθεν λόγου σφόδρα πεπεισμένους ἡμᾶς πάλιν ἐδόκουν ἀναταράξαι καὶ εἰς ἀπιστίαν καταβαλεῖν οὐ μόνον τοῖς προειρημένοις λόγοις, ἀλλὰ καὶ εἰς τὰ ὕστερον μέλλοντα ῥηθήσεσθαι, …Source text: raw.githubusercontent.comAll of us, as we afterwards remarked to one another, had an unpleasant feeling at hearing what they said. When we had been so firmly convinced before, now to have our faith shaken seemed to introduce a confusion and uncertainty, not only into the previous argument, but into any future one; …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 88c, close to Lebedev's words, with one change: «Когда Симлий кончил» (When Simmias had finished), where Plato and Lebedev have "when we had heard them both", since Tolstoy left out Cebes' objection. Echecrates' interjection, that the harmony doctrine had always held him too (88c-e), is left out.
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
Любезный Эхекратъ, я часто удивлялся Сократу, но никогда болѣе, какъ находившись у него въ этотъ раз^.Что онъ не затруднился отвѣтомъ, тутъ можетъ быть нѣтъ ничего удивительнаго; но я больше всего удивлялся въ немъ при этомъ случаѣ во первыхъ тому, съ какимъ удовольствіемъ, какъ благосклонно и одобрительно онъ выслушалъ рѣчи молодыхъ людей, потомъ, какъ тонко подмѣтилъ впечатлѣніе, произведенное ими на насъ, и наконецъ какъ искусно при этомъ случаѣ намъ помогъ, …Source text: ru.wikisource.org… καὶ μήν, ὦ Ἐχέκρατες, πολλάκις θαυμάσας Σωκράτη οὐ πώποτε μᾶλλον ἠγάσθην ἢ τότε παραγενόμενος.… τὸ μὲν οὖν ἔχειν ὅτι λέγοι ἐκεῖνος ἴσως οὐδὲν ἄτοπον· ἀλλὰ ἔγωγε μάλιστα ἐθαύμασα αὐτοῦ πρῶτον μὲν τοῦτο, ὡς ἡδέως καὶ εὐμενῶς καὶ ἀγαμένως τῶν νεανίσκων τὸν λόγον ἀπεδέξατο, ἔπειτα ἡμῶν ὡς ὀξέως ᾔσθετο ὃ ᾽πεπόνθεμεν ὑπὸ τῶν λόγων, ἔπειτα ὡς εὖ ἡμᾶς ἰάσατο …Source text: raw.githubusercontent.comOften, Echecrates, I have wondered at Socrates, but never more than on that occasion. That he should be able to answer was nothing, but what astonished me was, first, the gentle and pleasant and approving manner in which he received the words of the young men, and then his quick sense of the wound which had been inflicted by the argument, and the readiness with which he healed it.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 88e-89a, after Lebedev. Tolstoy adds «добродушию и спокойствию» (the good nature and calm) with which Socrates heard "Simmias' speech" («речь Симлия»), where Plato has the young men's words. Left out: the image of the routed army that Socrates rallies (89a).
From Φαίδων · close to the original .
Я случайно сидѣлъ по правую сторону у его постели, на небольшомъ возвышеніи, а онъ занималъ мѣсто гораздо выше меня.Вотъ, начавъ поводить рукою по моей головѣ и сжимая мнѣ волосы на шеѣ — онъ имѣлъ привычку играть при случаѣ моими волосами — онъ сказала: …Source text: ru.wikisource.org… ἔτυχον γὰρ ἐν δεξιᾷ αὐτοῦ καθήμενος παρὰ τὴν κλίνην ἐπὶ χαμαιζήλου τινός, ὁ δὲ ἐπὶ πολὺ ὑψηλοτέρου ἢ ἐγώ.… καταψήσας οὖν μου τὴν κεφαλὴν καὶ συμπιέσας τὰς ἐπὶ τῷ αὐχένι τρίχας — εἰώθει γάρ, ὁπότε τύχοι, παίζειν μου εἰς τὰς τρίχας …Source text: raw.githubusercontent.com… for I was close to him on his right hand, seated on a sort of stool, and he on a couch which was a good deal higher. He stroked my head, and pressed the hair upon my neck--he had a way of playing with my hair; and then he said: …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (89a-b). «На низком стуле» (on a low stool) is nearer the Greek ἐπὶ χαμαιζήλου τινός than Lebedev's «на небольшомъ возвышеніи» (on a small raised seat). «Так и теперь» (and so now too) is added.
From Φαίδων · close to the original .
Завтра, любезный Федонъ, ты быть можетъ обрѣжешь себѣ эти прекрасные волосы …Source text: ru.wikisource.orgΑὔριον δή, ἔφη, ἴσως, ὦ Φαίδων, τὰς καλὰς ταύτας κόμας ἀποκερῇ.Source text: raw.githubusercontent.comTo-morrow, Phaedo, I suppose that these fair locks of yours will be severed.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 89b, without "perhaps" (ἴσως). The young cut their hair in mourning; neither Plato nor Tolstoy says so.
From Φαίδων · close to the original .
— Конечно, любезный Сократъ, отвѣтилъ я.Source text: ru.wikisource.orgYes, Socrates, I suppose that they will, I replied.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 89b: "It seems so, Socrates", as «Да».
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
— Ну, нѣтъ, сказалъ Сократъ, если только ты меня послушаешься.Source text: ru.wikisource.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 89b: "Not [tomorrow], if you listen to me." Tolstoy: «Но погоди остригать их, а сделай, как я» (But wait before you cut them, and do as I do).
From Φαίδων · close to the original .
Details
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 89b: "But what then?"
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
Мы должны сегодня же, отвѣчалъ Сократъ, обрѣзать себѣ, — я свои, а ты вотъ эти волоса, если нашему разсужденію пришелъ конецъ и мы не въ силахъ его болѣе воскресить.Source text: ru.wikisource.org… τήμερον, ἔφη, κἀγὼ τὰς ἐμὰς καὶ σὺ ταύτας, ἐάνπερ γε ἡμῖν ὁ λόγος τελευτήσῃ καὶ μὴ δυνώμεθα αὐτὸν ἀναβιώσασθαι.Source text: raw.githubusercontent.comTo-day, he replied, and not to-morrow, if this argument dies and we cannot bring it to life again, you and I will both shave our locks; …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Changed. In Plato (89b) both cut their hair today, "if our argument dies and we cannot bring it back to life". Tolstoy: «ты свои завтра, а я свои сегодня же» (you yours tomorrow, I mine today), and the argument's death becomes «если не сумеем защитить свои доводы» (if we cannot defend our arguments). Left out: Socrates' vow, like the Argives', not to let his hair grow until he has beaten Simmias and Cebes (89c).
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
— Однако, замѣтилъ я, говорятъ, что съ двумя и Геркулесу трудно бороться …— Ну, въ такомъ случаѣ призову, отвѣтилъ я, не какъ Геркулесъ, а какъ Іолай Геркулеса.Симмій, какъ мнѣ кажется, сомнѣвается и боится, чтобы душа, хотя она есть нѣчто болѣе божественное и прекрасное, чѣмъ тѣло, не погибала прежде его, будучи нѣкотораго рода гармоніей.Source text: ru.wikisource.org… ἀλλ᾽, ἦν δ’ ἐγώ, πρὸς δύο λέγεται οὐδ’ ὁ Ἡρακλῆς οἷός τε εἶναι.… παρακαλῶ τοίνυν, ἔφην, οὐχ ὡς Ἡρακλῆς, ἀλλ’ ὡς Ἰόλεως τὸν Ἡρακλῆ.Σιμμίας μὲν γάρ, ὡς ἐγᾦμαι, ἀπιστεῖ τε καὶ φοβεῖται μὴ ἡ ψυχὴ ὅμως καὶ θειότερον καὶ κάλλιον ὂν τοῦ σώματος προαπολλύηται ἐν ἁρμονίας εἴδει οὖσα·Source text: raw.githubusercontent.comYes, I said, but Heracles himself is said not to be a match for two.I summon you rather, I rejoined, not as Heracles summoning Iolaus, but as Iolaus might summon Heracles.Simmias, if I remember rightly, has fears and misgivings whether the soul, although a fairer and diviner thing than the body, being as she is in the form of harmony, may not perish first.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Tolstoy's summary: «Я шутя сказал, что я согласен» (I said jokingly that I agreed) stands for the exchange in which Phaedo says even Heracles cannot fight two, and summons Socrates as Iolaus summoned Heracles (89c). Between this and the turn to Simmias (91c) Tolstoy leaves out Socrates' warning against misology, the hatred of arguments that grows like the hatred of men (89d-91c).
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
— Но тебѣ необходимо, мой дорогой ѳиванскій гость, возразилъ Сократъ, думать иначе, если только ты остаешься при томъ мнѣніи, что гармонія представляетъ собою нѣчто сложное, а душа есть нѣкотораго рода гармонія, слагающаяся изъ началъ, образующихъ тѣло; …… изъ всего, что только есть въ человѣкѣ, можешь ли ты указать что нибудь, что господствовало бы въ немъ кромѣ души, а особенно если это будетъ душа мудрая?— Уступаетъ ли душа тѣлеснымъ влеченіямъ, или же противится имъ?… перенесенныя туда надеждой на лучшее, если бы я не считалъ болѣе справедливымъ и болѣе прекраснымъ, вмѣсто того чтобы бѣжать и стараться ускользнуть, понести наказаніе, которое опредѣлила мнѣ республика.Source text: ru.wikisource.org… ἀλλὰ ἀνάγκη σοι, ἔφη, ὦ ξένε Θηβαῖε, ἄλλα δόξαι, ἐάνπερ μείνῃ ἥδε ἡ οἴησις, τὸ ἁρμονίαν μὲν εἶναι σύνθετον πρᾶγμα, ψυχὴν δὲ ἁρμονίαν τινὰ ἐκ τῶν κατὰ τὸ σῶμα ἐντεταμένων συγκεῖσθαι·… τῶν ἐν ἀνθρώπῳ πάντων ἔσθ’ ὅτι ἄλλο λέγεις ἄρχειν ἢ ψυχὴν ἄλλως τε καὶ φρόνιμον;… πότερον συγχωροῦσαν τοῖς κατὰ τὸ σῶμα πάθεσιν ἢ καὶ ἐναντιουμένην;… ἐπεὶ νὴ τὸν κύνα, ὡς ἐγᾦμαι, πάλαι ἂν ταῦτα τὰ νεῦρα καὶ τὰ ὀστᾶ ἢ περὶ Μέγαρα ἢ Βοιωτοὺς ἦν, ὑπὸ δόξης φερόμενα τοῦ βελτίστου, εἰ μὴ δικαιότερον ᾤμην καὶ κάλλιον εἶναι πρὸ τοῦ φεύγειν τε καὶ ἀποδιδράσκειν ὑπέχειν τῇ πόλει δίκην ἥντιν’ ἂν τάττῃ.Source text: raw.githubusercontent.comBut, rejoined Socrates, you will have to think differently, my Theban friend, if you still maintain that harmony is a compound, and that the soul is a harmony which is made out of strings set in the frame of the body; …Once more, he said, what ruler is there of the elements of human nature other than the soul, and especially the wise soul?And is the soul in agreement with the affections of the body? or is she at variance with them?… for I am inclined to think that these muscles and bones of mine would have gone off long ago to Megara or Boeotia--by the dog they would, if they had been moved only by their own idea of what was best, and if I had not chosen the better and nobler part, instead of playing truant and running away, of enduring any punishment which the state inflicts.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Socrates' reply to Simmias, joined from three places and changed. First (91e-92e): the soul cannot be a harmony arising from the body if, as Simmias agreed, it existed before the body, since knowledge is recollection. Then (94b-e): Tolstoy's «гармония не сознает сама себя, душа же сознает свою жизнь и не только сознает, но и управляет ею» (harmony is not conscious of itself, but the soul is conscious of its life, and not only conscious but governs it) adds consciousness, which Plato does not name; Plato's point is that the soul rules the body and opposes its desires (not drinking when thirsty), where a harmony only follows its strings. The example is Tolstoy's: his body's elements are in their right relation today as yesterday, yet his soul has decided to end that relation. It rests on 98c-99a, where Socrates says his bones and sinews would long ago have been in Megara or Boeotia had he not thought it more just to bear the city's penalty than to flee. Tolstoy names "Crito's proposal to flee from the prison" («предложением Критона бежать из тюрьмы»), which is the subject of Plato's Crito, not the Phaedo, and «подчиниться решению республики» (submit to the republic's decision) is Lebedev's «понести наказаніе, которое опредѣлила мнѣ республика». Left out: the degrees of harmony and of virtue and vice (93a-94b), Homer's Odysseus rebuking his heart (94d-e), and Socrates' whole answer to Cebes (95a-107b), with his account of his early study of nature and of Anaxagoras (96a-99d), from which only the sentence at 98e-99a is taken.
Tolstoy’s own words; compare Φαίδων .
— Итакъ, дорогой другъ мой, намъ ни подъ какимъ видомъ не слѣдуетъ называть душу гармоніей: иначе мы очевидно не будемъ, согласны ни съ Гомеромъ, божественнымъ поэтомъ, ни сами съ собою.Source text: ru.wikisource.org… οὐκ ἄρα, ὦ ἄριστε, ἡμῖν οὐδαμῇ καλῶς ἔχει ψυχὴν ἁρμονίαν τινὰ φάναι εἶναι·Source text: raw.githubusercontent.comThen, my friend, we can never be right in saying that the soul is a harmony, for we should contradict the divine Homer, and contradict ourselves.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Tolstoy's own conclusion, in his words: "so it turns out that the harmony has sentenced the lyre to destruction, that is, that there is something in me that is conscious of its undying principle". Plato's conclusion to the argument with Simmias (94e-95a) is that "it is in no way right for us to say the soul is a harmony", or we would disagree with Homer and with ourselves.
Tolstoy’s own words; compare Φαίδων .
Утверждать, что все это дѣйствительно такъ, какъ я описалъ, — это не идетъ человѣку, обладающему умомъ.Тѣмъ не менѣе нужно принять или это или нѣчто подобное относительно нашихъ душъ и ихъ жилищъ.Source text: ru.wikisource.org… τὸ μὲν οὖν ταῦτα διισχυρίσασθαι οὕτως ἔχειν ὡς ἐγὼ διελήλυθα, οὐ πρέπει νοῦν ἔχοντι ἀνδρί· ὅτι μέντοι ἢ ταῦτ᾽ ἐστὶν ἢ τοιαῦτ’ ἄττα περὶ τὰς ψυχὰς ἡμῶν καὶ τὰς οἰκήσεις, ἐπείπερ ἀθάνατόν γε ἡ ψυχὴ φαίνεται οὖσα, τοῦτο καὶ πρέπειν μοι δοκεῖ καὶ ἄξιον κινδυνεῦσαι οἰομένῳ οὕτως ἔχειν — καλὸς γὰρ ὁ κίνδυνος …Source text: raw.githubusercontent.comA man of sense ought not to say, nor will I be very confident, that the description which I have given of the soul and her mansions is exactly true. But I do say that, inasmuch as the soul is shown to be immortal, he may venture to think, not improperly or unworthily, that something of the kind is true. The venture is a glorious one, …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Tolstoy's own: "And so, though I cannot prove it with full evidence, being conscious in myself of a rational and free principle higher than the bodily shell in which it is, I cannot but believe that my soul is immortal." In Plato, Socrates holds the soul's immortality shown (106e-107a), though he tells Simmias that their first assumptions should be examined more clearly (107b); at the end of the myth (114d), which Tolstoy leaves out, he says that a sensible man will not insist the description of the soul's dwellings is exactly true, but that since the soul is shown to be immortal, it is fitting and worth the risk to believe something of the kind. The excerpts give that passage as the nearest in Plato.
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
… нужно подумать о томъ, что если душа безсмертна, то она должна быть предметомъ заботъ не только по отношенію къ тому времени, которое мы называемъ земной жизнью, но и по отношенію ко всему дальнѣйшему, …Source text: ru.wikisource.org… ἀλλὰ τόδε γ᾽, ἔφη, ὦ ἄνδρες, δίκαιον διανοηθῆναι, ὅτι, εἴπερ ἡ ψυχὴ ἀθάνατος, ἐπιμελείας δὴ δεῖται οὐχ ὑπὲρ τοῦ χρόνου τούτου μόνον ἐν ᾧ καλοῦμεν τὸ ζῆν, ἀλλ’ ὑπὲρ τοῦ παντός, …Source text: raw.githubusercontent.comBut then, O my friends, he said, if the soul is really immortal, what care should be taken of her, not only in respect of the portion of time which is called life, but of eternity!Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 107c, shortened. Care of the soul "not only for the time we call life but for all time" (Lebedev «по отношенію ко всему дальнѣйшему») becomes «и для той [жизни], в которую она переходит при смерти тела» (for the life into which it passes at the body's death). Left out: the danger of neglecting the soul, and that death would be a windfall for the wicked if it were the end of everything.
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
Но такъ какъ душа безсмертна, то для нея нѣтъ другаго спасенія отъ золъ, какъ только сдѣлаться возможно болѣе лучшей и мудрой, потому что она переходитъ въ аидъ, не унося съ собой ничего, кромѣ пріобрѣтенныхъ ею навыковъ и своихъ стремленій, …Source text: ru.wikisource.org… νῦν δ’ ἐπειδὴ ἀθάνατος φαίνεται οὖσα, οὐδεμία ἂν εἴη αὐτῇ ἄλλη ἀποφυγὴ κακῶν οὐδὲ σωτηρία πλὴν τοῦ ὡς βελτίστην τε καὶ φρονιμωτάτην γενέσθαι. οὐδὲν γὰρ ἄλλο ἔχουσα εἰς Ἅιδου ἡ ψυχὴ ἔρχεται πλὴν τῆς παιδείας τε καὶ τροφῆς, …Source text: raw.githubusercontent.comBut now, inasmuch as the soul is manifestly immortal, there is no release or salvation from evil except the attainment of the highest virtue and wisdom. For the soul when on her progress to the world below takes nothing with her but nurture and education; …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 107c-d, changed. The soul "goes to Hades taking nothing with it but its education and nurture" (Lebedev «переходитъ въ аидъ, не унося съ собой ничего, кромѣ пріобрѣтенныхъ ею навыковъ») becomes «уносит с собой в другие жизни то, что приобрела здесь» (carries with it into other lives what it gained here): Hades becomes other lives. Plato's "there is no escape from evil or salvation for it except to become as good and wise as possible" becomes an exclamation, «как же не стараться сделать ее сколь возможно более хорошей и мудрой!» (how then not try to make it as good and wise as possible!). The myth of the judgment, the true earth, and the rivers of the underworld that follows (107d-114c) is left out.
Tolstoy’s own words; compare Φαίδων .
И вы, продолжалъ онъ, Симмій и Кевисъ, какъ и другіе, сойдете туда когда нибудь, — каждый въ свое время.Source text: ru.wikisource.org… ὑμεῖς μὲν οὖν, ἔφη, ὦ Σιμμία τε καὶ Κέβης καὶ οἱ ἄλλοι, εἰς αὖθις ἔν τινι χρόνῳ ἕκαστοι πορεύσεσθε·Source text: raw.githubusercontent.comYou, Simmias and Cebes, and all other men, will depart at some time or other.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Tolstoy's link, "And, after a short silence, he added", where Plato passes from the myth to the bath with "You, Simmias and Cebes, and the others, will each go at some later time" (115a).
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
Меня же судьба уже теперь зоветъ, сказалъ бы трагическій поэтъ, и мнѣ почти пора приступить къ омовенію, потому что мнѣ представляется лучше выпить ядъ, напередъ вымывшись, и не безпокоить женщинъ омовеніемъ мертваго тѣла.Source text: ru.wikisource.org… ἐμὲ δὲ νῦν ἤδη καλεῖ, φαίη ἂν ἀνὴρ τραγικός, ἡ εἱμαρμένη, καὶ σχεδόν τί μοι ὥρα τραπέσθαι πρὸς τὸ λουτρόν· δοκεῖ γὰρ δὴ βέλτιον εἶναι λουσάμενον πιεῖν τὸ φάρμακον καὶ μὴ πράγματα ταῖς γυναιξὶ παρέχειν νεκρὸν λούειν.Source text: raw.githubusercontent.comMe already, as the tragic poet would say, the voice of fate calls. Soon I must drink the poison; and I think that I had better repair to the bath first, in order that the women may not have the trouble of washing my body after I am dead.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 115a, after Lebedev, without "fate now calls me, as a tragic poet would say". «Однако, друзья мои» (But, my friends) is added.
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
Когда онъ окончилъ, Критонъ спросилъ: …— Добро Сократъ! Что же ты приказываешь имъ или мнѣ относительно ли дѣтей или чего нибудь другаго, исполненіемъ чего мы могли бы оказать тебѣ наиболѣе пріятную для тебя услугу?Source text: ru.wikisource.org… ταῦτα δὴ εἰπόντος αὐτοῦ ὁ Κρίτων, εἶεν, ἔφη, ὦ Σώκρατες· τί δὲ τούτοις ἢ ἐμοὶ ἐπιστέλλεις ἢ περὶ τῶν παίδων ἢ περὶ ἄλλου του, ὅτι ἄν σοι ποιοῦντες ἡμεῖς ἐν χάριτι μάλιστα ποιοῖμεν;Source text: raw.githubusercontent.comWhen he had done speaking, Crito said: And have you any commands for us, Socrates--anything to say about your children, or any other matter in which we can serve you?Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 115b, in indirect speech and shortened to the children.
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
— То самое, что я всегда говорилъ, любезный Критонъ, отвѣчалъ Сократъ, — ничего новаго, именно то, что вы, заботясь о себѣ, сдѣлаете услугу и мнѣ и …… моинъ близкимъ и самимъ себѣ, хотя бы теперь вы этого не обѣщали.Source text: ru.wikisource.org… ἅπερ ἀεὶ λέγω, ἔφη, ὦ Κρίτων, οὐδὲν καινότερον· ὅτι ὑμῶν αὐτῶν ἐπιμελούμενοι ὑμεῖς καὶ ἐμοὶ καὶ τοῖς ἐμοῖς καὶ ὑμῖν αὐτοῖς ἐν χάριτι ποιήσετε ἅττ’ ἂν ποιῆτε, κἂν μὴ νῦν ὁμολογήσητε·Source text: raw.githubusercontent.comNothing particular, Crito, he replied: only, as I have always told you, take care of yourselves; that is a service which you may be ever rendering to me and mine and to all of us, whether you promise to do so or not.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 115b. "Taking care of yourselves" (ὑμῶν αὐτῶν ἐπιμελούμενοι; Lebedev «заботясь о себѣ») becomes «Заботясь о самих себе, о своей душе» (taking care of yourselves, of your soul): «о своей душе» is Tolstoy's. "Me and mine" becomes «для меня, и для моих сыновей» (for me and my sons). Left out: the warning that promises are worth nothing if they do not live by what has been said (115b-c).
From Φαίδων · close to the original .
— Мы постараемся поступать именно такъ, отвѣтилъ Критонъ. Но какъ мы тебя похоронимъ?Source text: ru.wikisource.org… ταῦτα μὲν τοίνυν προθυμησόμεθα, ἔφη, οὕτω ποιεῖν· θάπτωμεν δέ σε τίνα τρόπον;Source text: raw.githubusercontent.comWe will do our best, said Crito: And in what way shall we bury you?Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (115c) and to Lebedev.
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
— Какъ вамъ будетъ угодно, отвѣтилъ онъ, если только вы овладѣете мной и я не ускользну отъ васъ.При этомъ тихо улыбнувшись и взглянувъ на насъ, онъ сказалъ: — Я все таки, друзья мои, не могу убѣдить Критона въ томъ, что Сократъ — это я, ведущій въ настоящее время съ вами бесѣду и дающій правильное теченіе каждой ея части.Онъ думаетъ, что тотъ, кого онъ черезъ нѣсколько времени увидитъ мертвымъ, буду я, и спрашиваетъ — какъ меня похоронить?Source text: ru.wikisource.org… ὅπως ἄν, ἔφη, βούλησθε, ἐάνπερ γε λάβητέ με καὶ μὴ ἐκφύγω ὑμᾶς.… γελάσας δὲ ἅμα ἡσυχῇ καὶ πρὸς ἡμᾶς ἀποβλέψας εἶπεν· οὐ πείθω, ὦ ἄνδρες, Κρίτωνα, ὡς ἐγώ εἰμι οὗτος Σωκράτης, ὁ νυνὶ διαλεγόμενος καὶ διατάττων ἕκαστον τῶν λεγομένων, ἀλλ’ οἴεταί με ἐκεῖνον εἶναι ὃν ὄψεται ὀλίγον ὕστερον νεκρόν, …Source text: raw.githubusercontent.comIn any way that you like; but you must get hold of me, and take care that I do not run away from you.Then he turned to us, and added with a smile:--I cannot make Crito believe that I am the same Socrates who have been talking and conducting the argument; he fancies that I am the other Socrates whom he will soon see, a dead body--and he asks, How shall he bury me?Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 115c-d, shortened and changed. Left out: the joke "if you can catch me and I do not get away from you". "I am this Socrates who is now talking with you" becomes «Сократ — это только тот я» (Socrates is only that I who...), with «только» (only) added, and the body Crito will soon see "dead" (νεκρόν; Lebedev «мертвымъ») becomes «неподвижным и холодным» (motionless and cold). Left out besides: the rest of the speech (115d-116a), the surety Crito gave the judges, and "false words are not only evil in themselves but infect the soul with evil".
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
Сказавъ это, онъ всталъ и ушелъ въ другую комнату, чтобы совершить омовеніе.Критонъ послѣдовалъ за нимъ, а намъ онъ предложилъ остаться.Мы остались и начали между собою бесѣду о томъ, что было говорено, провѣряя снова все сказанное и снова разсуждая о нашемъ несчастій, какъ оно было для насъ велико.Мы именно смотрѣли на дѣло такъ, что мы теряли отца и что намъ придется проводить сиротами остальную жизнь.Source text: ru.wikisource.org… ταῦτ’ εἰπὼν ἐκεῖνος μὲν ἀνίστατο εἰς οἴκημά τι ὡς λουσόμενος, καὶ ὁ Κρίτων εἵπετο αὐτῷ, ἡμᾶς δ’ ἐκέλευε περιμένειν.… περιεμένομεν οὖν πρὸς ἡμᾶς αὐτοὺς διαλεγόμενοι περὶ τῶν εἰρημένων καὶ ἀνασκοποῦντες, τοτὲ δ’ αὖ περὶ τῆς συμφορᾶς διεξιόντες ὅση ἡμῖν γεγονυῖα εἴη, ἀτεχνῶς ἡγούμενοι ὥσπερ πατρὸς στερηθέντες διάξειν ὀρφανοὶ τὸν ἔπειτα βίον.Source text: raw.githubusercontent.comWhen he had spoken these words, he arose and went into a chamber to bathe; Crito followed him and told us to wait.So we remained behind, talking and thinking of the subject of discourse, and also of the greatness of our sorrow; he was like a father of whom we were being bereaved, and we were about to pass the rest of our lives as orphans.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 116a, changed at the end. Plato's "we thought we were being bereaved of a father and would live the rest of our lives as orphans" becomes «лишая нас друга, учителя и руководителя» (depriving us of a friend, teacher, and guide). «Приказал» (ordered) is nearer the Greek ἐκέλευε than Lebedev's «предложилъ» (proposed).
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
Когда Сократъ окончилъ омовеніе и къ нему были приведены его дѣти — у него было два маленькихъ сына и одинъ взрослый — и когда вошли принадлежавшія къ его дому женщины, онъ поговоривши съ ними въ присутствіи Критона и приказавши то, что хотѣлъ приказать, выслать женщинъ и дѣтей, а самъ возвратился къ намъ.Уже было близко къ солнечному закату, потому что онъ долго промедлилъ во внутренней комнатѣ.Тогда вошелъ служитель одиннадцати и, подошедши къ нему, сказалъ: …Source text: ru.wikisource.org… ἐπειδὴ δὲ ἐλούσατο καὶ ἠνέχθη παρ’ αὐτὸν τὰ παιδία — δύο γὰρ αὐτῷ ὑεῖς σμικροὶ ἦσαν, εἷς δὲ μέγας — καὶ αἱ οἰκεῖαι γυναῖκες ἀφίκοντο ἐκεῖναι, …… καὶ ἦν ἤδη ἐγγὺς ἡλίου δυσμῶν· χρόνον γὰρ πολὺν διέτριψεν ἔνδον.… καὶ ἧκεν ὁ τῶν ἕνδεκα ὑπηρέτης καὶ στὰς παρ’ αὐτόν, …Source text: raw.githubusercontent.comWhen he had taken the bath his children were brought to him--(he had two young sons and an elder one); and the women of his family also came, and he talked to them and gave them a few directions in the presence of Crito; then he dismissed them and returned to us.Now the hour of sunset was near, for a good deal of time had passed while he was within.Soon the jailer, who was the servant of the Eleven, entered and stood by him, saying: …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 116b, after Lebedev, shortened: left out that Socrates spoke to the women "in Crito's presence" and gave them his instructions, that he had stayed long inside, and that after the bath he sat and said little. «Опять вышел к нам ... когда Сократ вышел к нам» repeats the return.
From Φαίδων · close to the original .
— Сократъ, ты конечно не будешь обвинять меня, …… какъ обвиняютъ другіе, которые раздражаются и осыпаютъ меня проклятіями, когда я по приказанію одиннадцати требую, чтобы они пили ядъ.Я въ теченіе этого времени зналъ тебя, какъ человѣка самаго благороднаго, самаго кроткаго и лучшаго изъ всѣхъ, которые когда нибудь входили въ эту темницу, а потому хорошо знаю и теперь, что ты негодуешь не противъ меня, — потому что ты знаешь виновниковъ дѣла — а противъ нихъ.Теперь, такъ какъ ты знаешь, что я пришелъ тебѣ объявить, — прощай и старайся перенести какъ можно легче то, что неизбѣжно.Source text: ru.wikisource.org… ὦ Σώκρατες, ἔφη, οὐ καταγνώσομαί γε σοῦ ὅπερ ἄλλων καταγιγνώσκω, ὅτι μοι χαλεπαίνουσι καὶ καταρῶνται ἐπειδὰν αὐτοῖς παραγγείλω πίνειν τὸ φάρμακον ἀναγκαζόντων τῶν ἀρχόντων.… σὲ δὲ ἐγὼ καὶ ἄλλως ἔγνωκα ἐν τούτῳ τῷ χρόνῳ γενναιότατον καὶ πρᾳότατον καὶ ἄριστον ἄνδρα ὄντα τῶν πώποτε δεῦρο ἀφικομένων, καὶ δὴ καὶ νῦν εὖ οἶδ’ ὅτι οὐκ ἐμοὶ χαλεπαίνεις, γιγνώσκεις γὰρ τοὺς αἰτίους, ἀλλὰ ἐκείνοις.… νῦν οὖν, οἶσθα γὰρ ἃ ἦλθον ἀγγέλλων, χαῖρέ τε καὶ πειρῶ ὡς ῥᾷστα φέρειν τὰ ἀναγκαῖα.Source text: raw.githubusercontent.comTo you, Socrates, whom I know to be the noblest and gentlest and best of all who ever came to this place, I will not impute the angry feelings of other men, who rage and swear at me, when, in obedience to the authorities, I bid them drink the poison--indeed, I am sure that you will not be angry with me; for others, as you are aware, and not I, are to blame.And so fare you well, and try to bear lightly what must needs be--you know my errand.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (116c-d) and to Lebedev. "You know what I have come to announce" is made plain: «Я пришел объявить тебе, что время пить яд» (I have come to tell you that it is time to drink the poison).
From Φαίδων · close to the original .
При этомъ онъ заплакалъ, отвернулся въ сторону и вышелъ.Source text: ru.wikisource.org… καὶ ἅμα δακρύσας μεταστρεφόμενος ἀπῄει.Source text: raw.githubusercontent.comThen bursting into tears he turned away and went out.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (116d) and to Lebedev.
From Φαίδων · close to the original .
— И ты прощай: мы же сдѣлаемъ свое дѣло.А затѣмъ, обратившись къ намъ, прибавилъ: какой превосходный человѣкъ!Все это время онъ иногда навѣшалъ меня и бесѣдовалъ со мною, обнаруживая при этомъ въ себѣ одного изъ лучшихъ людей, и теперь какъ благородно онъ меня оплакиваетъ!Ну, Критонъ, исполнимъ же его требованіе; пусть мнѣ принесутъ ядъ, если онъ приготовленъ, …Source text: ru.wikisource.org… καὶ ὁ Σωκράτης ἀναβλέψας πρὸς αὐτόν, καὶ σύ, ἔφη, χαῖρε, καὶ ἡμεῖς ταῦτα ποιήσομεν.… καὶ ἅμα πρὸς ἡμᾶς, ὡς ἀστεῖος, ἔφη, ὁ ἄνθρωπος· καὶ παρὰ πάντα μοι τὸν χρόνον προσῄει καὶ διελέγετο ἐνίοτε καὶ ἦν ἀνδρῶν λῷστος, καὶ νῦν ὡς γενναίως με ἀποδακρύει.… ἀλλ’ ἄγε δή, ὦ Κρίτων, πειθώμεθα αὐτῷ, καὶ ἐνεγκάτω τις τὸ φάρμακον, εἰ τέτριπται·Source text: raw.githubusercontent.comSocrates looked at him and said: I return your good wishes, and will do as you bid.Then turning to us, he said, How charming the man is: since I have been in prison he has always been coming to see me, and at times he would talk to me, and was as good to me as could be, and now see how generously he sorrows on my account.We must do as he says, Crito; and therefore let the cup be brought, if the poison is prepared: …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (116d), with small changes: «Какой хороший человек!» (What a good man!) for "How courteous the man is" (Lebedev «какой превосходный человѣкъ!»), and «как трогательно он жалеет меня!» (how touchingly he pities me) for "how nobly he weeps for me". Left out: "if not, let the man prepare it".
From Φαίδων · close to the original .
— Но я думаю, любезный Сократъ, возразилъ Критонъ, что солнце стоитъ надъ горами и не зашло еще; да кромѣ того другіе принимаютъ ядъ очень поздно, послѣ того когда имъ прикажутъ, а пиршествуютъ и пьютъ, сколько только пожелаютъ; нѣкоторые же наслаждаются съ своими возлюбленными и удовольствіями любви; итакъ не спѣши: у тебя есть еще время.Source text: ru.wikisource.org… καὶ ὁ Κρίτων, ἀλλ᾽ οἶμαι, ἔφη, ἔγωγε, ὦ Σώκρατες, ἔτι ἥλιον εἶναι ἐπὶ τοῖς ὄρεσιν καὶ οὔπω δεδυκέναι.… καὶ ἅμα ἐγὼ οἶδα καὶ ἄλλους πάνυ ὀψὲ πίνοντας, ἐπειδὰν παραγγελθῇ αὐτοῖς, δειπνήσαντάς τε καὶ πιόντας εὖ μάλα, καὶ συγγενομένους γ’ ἐνίους ὧν ἂν τύχωσιν ἐπιθυμοῦντες.… ἀλλὰ μηδὲν ἐπείγου· ἔτι γὰρ ἐγχωρεῖ.Source text: raw.githubusercontent.comYet, said Crito, the sun is still upon the hill-tops, and I know that many a one has taken the draught late, and after the announcement has been made to him, he has eaten and drunk, and enjoyed the society of his beloved; do not hurry--there is time enough.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (116e), after Lebedev. "The sun is still on the mountains and has not yet set" becomes «солнце еще высоко» (the sun is still high).
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
Критонъ, имѣютъ основаніе такъ поступать: они думаютъ, что, поступая подобнымъ образомъ, они остаются въ выигрышѣ; а я имѣю свое основаніе, почему такъ не сдѣлаю.Я думаю, что выпивши ядъ немного позже, я не выиграю ничего, кромѣ того что сдѣлаюсь смѣшнымъ въ собственныхъ глазахъ, такъ пламенно желая жить и стараясь сохранить то, чего уже нѣтъ.Итакъ поди, прибавилъ онъ, слушайся и не поступай иначе.Source text: ru.wikisource.org… καὶ ὁ Σωκράτης, εἰκότως γε, ἔφη, ὦ Κρίτων, ἐκεῖνοί τε ταῦτα ποιοῦσιν, οὓς σὺ λέγεις — οἴονται γὰρ κερδαίνειν ταῦτα ποιήσαντες — καὶ ἔγωγε ταῦτα εἰκότως οὐ ποιήσω·… οὐδὲν γὰρ οἶμαι κερδανεῖν ὀλίγον ὕστερον πιὼν ἄλλο γε ἢ γέλωτα ὀφλήσειν παρ᾽ ἐμαυτῷ, γλιχόμενος τοῦ ζῆν καὶ φειδόμενος οὐδενὸς ἔτι ἐνόντος.… ἀλλ’ ἴθι, ἔφη, πείθου καὶ μὴ ἄλλως ποίει.Source text: raw.githubusercontent.comSocrates said: Yes, Crito, and they of whom you speak are right in so acting, for they think that they will be gainers by the delay; but I am right in not following their example, for I do not think that I should gain anything by drinking the poison a little later; I should only be ridiculous in my own eyes for sparing and saving a life which is already forfeit. Please then to do as I say, and not to refuse me.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 116e-117a, after Lebedev, shortened. «Думая, вероятно, что это хорошо для них» (thinking, probably, that it was good for them) stands for "they think they gain by it". Left out: "clinging to life and sparing it when nothing is left" (Lebedev «такъ пламенно желая жить и стараясь сохранить то, чего уже нѣтъ»).
From Φαίδων · close to the original .
Критонъ, выслушавъ это, сдѣлалъ знакъ подлѣ стоявшему слугѣ. Слуга вышелъ и, промедливъ долгое время, возвратился, ведя съ собой человѣка, который долженъ былъ дать Сократу ядъ, принесенный имъ приготовленнымъ въ чашѣ.Source text: ru.wikisource.org… καὶ ὁ Κρίτων ἀκούσας ἔνευσε τῷ παιδὶ πλησίον ἑστῶτι. καὶ ὁ παῖς ἐξελθὼν καὶ συχνὸν χρόνον διατρίψας ἧκεν ἄγων τὸν μέλλοντα δώσειν τὸ φάρμακον, ἐν κύλικι φέροντα τετριμμένον.Source text: raw.githubusercontent.comCrito made a sign to the servant, who was standing by; and he went out, and having been absent for some time, returned with the jailer carrying the cup of poison.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (117a), with one change: the servant "soon returned" («скоро возвратился»), where Plato has "after spending a good while" (συχνὸν χρόνον; Lebedev «промедливъ долгое время»). The poison "brought ready in a cup" is left out here; the cup comes in W.58.
From Φαίδων · close to the original .
Сократъ, увидя его, сказалъ: …— Хорошо, мой дорогой; тебѣ знакомы эти вещи: что нужно дѣлать?Source text: ru.wikisource.org… ἰδὼν δὲ ὁ Σωκράτης τὸν ἄνθρωπον, εἶεν, ἔφη, ὦ βέλτιστε, σὺ γὰρ τούτων ἐπιστήμων, τί χρὴ ποιεῖν;Source text: raw.githubusercontent.comSocrates said: You, my good friend, who are experienced in these matters, shall give me directions how I am to proceed.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (117a) and to Lebedev, with «научи» (teach me) for "what must one do?".
From Φαίδων · close to the original .
— Ничего другаго, — отвѣтилъ тотъ, какъ выпивши ходить, пока у тебя явится тяжесть въ ногахъ, потомъ лечь; такимъ образомъ ядъ самъ собою сдѣлаетъ свое дѣло.Source text: ru.wikisource.org… οὐδὲν ἄλλο, ἔφη, ἢ πιόντα περιιέναι, ἕως ἄν σου βάρος ἐν τοῖς σκέλεσι γένηται, ἔπειτα κατακεῖσθαι· καὶ οὕτως αὐτὸ ποιήσει.Source text: raw.githubusercontent.comThe man answered: You have only to walk about until your legs are heavy, and then to lie down, and the poison will act.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (117a-b) and to Lebedev.
From Φαίδων · close to the original .
При этихъ словахъ, онъ подалъ Сократу чашу. Сократъ, принявши ее съ веселымъ видомъ, любезный Эхекратъ, безъ малѣйшаго страха, нисколько не измѣнившись ни въ лицѣ, ни во взорѣ, но взглянувъ, по своему обычаю, пристально на тюремщика, спросилъ: …Source text: ru.wikisource.org… καὶ ἅμα ὤρεξε τὴν κύλικα τῷ Σωκράτει. καὶ ὃς λαβὼν καὶ μάλα ἵλεως, ὦ Ἐχέκρατες, οὐδὲν τρέσας οὐδὲ διαφθείρας οὔτε τοῦ χρώματος οὔτε τοῦ προσώπου, ἀλλ’ ὥσπερ εἰώθει ταυρηδὸν ὑποβλέψας πρὸς τὸν ἄνθρωπον, …Source text: raw.githubusercontent.comAt the same time he handed the cup to Socrates, who in the easiest and gentlest manner, without the least fear or change of colour or feature, looking at the man with all his eyes, Echecrates, as his manner was, took the cup and said: …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Lebedev word for word, without the address to Echecrates. Plato's Socrates looks at the man "like a bull" (ταυρηδόν), from under his brows; Lebedev's «пристально» (fixedly) is kept.
From Φαίδων · close to the original .
— Что ты думаешь относительно возліянія изъ этого питья въ честь какого нибудь божества: можно или нѣтъ?Source text: ru.wikisource.org… τί λέγεις, ἔφη, περὶ τοῦδε τοῦ πώματος πρὸς τὸ ἀποσπεῖσαί τινι; ἔξεστιν ἢ οὔ;Source text: raw.githubusercontent.comWhat do you say about making a libation out of this cup to any god? May I, or not?Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Lebedev word for word (117b).
From Φαίδων · close to the original .
— Мы приготовили, Сократъ, столько, отвѣтилъ тотъ, сколько считали необходимымъ.Source text: ru.wikisource.org… τοσοῦτον, ἔφη, ὦ Σώκρατες, τρίβομεν ὅσον οἰόμεθα μέτριον εἶναι πιεῖν.Source text: raw.githubusercontent.comThe man answered: We only prepare, Socrates, just so much as we deem enough.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Lebedev word for word (117b).
From Φαίδων · close to the original .
— Понимаю, сказалъ Сократъ. Но конечно и …… позволительно и должно помолиться богамъ о томъ, чтобы переселеніе мое отсюда туда совершилось благополучно; объ этомъ именно я молюсь, и — о если бы это было такъ!Source text: ru.wikisource.org… μανθάνω, ἦ δ’ ὅς· ἀλλ’ εὔχεσθαί γέ που τοῖς θεοῖς ἔξεστί τε καὶ χρή, τὴν μετοίκησιν τὴν ἐνθένδε ἐκεῖσε εὐτυχῆ γενέσθαι· ἃ δὴ καὶ ἐγὼ εὔχομαί τε καὶ γένοιτο ταύτῃ.Source text: raw.githubusercontent.comI understand, he said: but I may and must ask the gods to prosper my journey from this to the other world--even so--and so be it according to my prayer.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Close to Plato (117c), after Lebedev, with «Хорошо» (Good) for "I understand" and without the closing "and may it be so".
From Φαίδων · shortened by Tolstoy .
Сказавши это, онъ поднесъ чашу къ устамъ, и выпилъ ее легко и спокойно.До сихъ поръ большинство изъ насъ еще находило въ себѣ достаточно силъ удерживать слезы; но когда мы увидѣли, что онъ пьетъ и уже выпилъ, то долѣе удерживаться не могли; у меня противъ воли ручьемъ хлынули слезы; закутавъ голову въ плащъ, я плакалъ о себѣ самомъ: не его, а свое собственное несчастіе оплакивалъ я, терявши въ немъ такого друга.Критонъ, который еще раньше меня не могъ удержать своихъ слезъ, вышелъ.Аполлодоръ и прежде не переставалъ плакать, а тогда разразился рыданіями и своими стонами и криками отчаянія потрясалъ души всѣхъ присутствующихъ, кромѣ души Сократа.Source text: ru.wikisource.org… καὶ ἅμ’ εἰπὼν ταῦτα ἐπισχόμενος καὶ μάλα εὐχερῶς καὶ εὐκόλως ἐξέπιεν.… καὶ ἡμῶν οἱ πολλοὶ τέως μὲν ἐπιεικῶς οἷοί τε ἦσαν κατέχειν τὸ μὴ δακρύειν, ὡς δὲ εἴδομεν πίνοντά τε καὶ πεπωκότα, οὐκέτι, ἀλλ’ ἐμοῦ γε βίᾳ καὶ αὐτοῦ ἀστακτὶ ἐχώρει τὰ δάκρυα, ὥστε ἐγκαλυψάμενος ἀπέκλαον ἐμαυτόν …… ὁ δὲ Κρίτων ἔτι πρότερος ἐμοῦ, ἐπειδὴ οὐχ οἷός τ’ ἦν κατέχειν τὰ δάκρυα, ἐξανέστη.Ἀπολλόδωρος δὲ καὶ ἐν τῷ ἔμπροσθεν χρόνῳ οὐδὲν ἐπαύετο δακρύων, καὶ δὴ καὶ τότε ἀναβρυχησάμενος κλάων καὶ ἀγανακτῶν οὐδένα ὅντινα οὐ κατέκλασε τῶν παρόντων πλήν γε αὐτοῦ Σωκράτους.Source text: raw.githubusercontent.comThen raising the cup to his lips, quite readily and cheerfully he drank off the poison.And hitherto most of us had been able to control our sorrow; but now when we saw him drinking, and saw too that he had finished the draught, we could no longer forbear, and in spite of myself my own tears were flowing fast; so that I covered my face and wept, not for him, but at the thought of my own calamity in having to part from such a friend.Nor was I the first; for Crito, when he found himself unable to restrain his tears, had got up, and I followed; and at that moment, Apollodorus, who had been weeping all the time, broke out in a loud and passionate cry which made cowards of us all.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 117c-d, after Lebedev, with two changes. Socrates drank "quite readily and calmly" (μάλα εὐχερῶς καὶ εὐκόλως; Lebedev «легко и спокойно»): Tolstoy has «не отрываясь, без страха и колебания, выпил всё, что в ней было» (without stopping, without fear or hesitation, drank all that was in it); «не отрываясь» may answer Plato's ἐπισχόμενος (holding the cup to his lips), which Lebedev leaves out. And Apollodorus' sobbing «and his groans and cries of despair shook the souls of all present except Socrates» (Lebedev) is cut to «разразился рыданиями» (burst into sobs).
From Φαίδων · close to the original .
Что вы дѣлаете, чудные люди? сказалъ онъ. Я главнымъ образомъ по этой причинѣ выслалъ женщинъ, что бы онѣ не сдѣлали чего нибудь подобнаго. Я слышалъ, что умирать должно въ благоговѣйномъ молчаніи. Итакъ успокойтесь и будьте мужественны.Source text: ru.wikisource.org… ἐκεῖνος δέ, οἷα, ἔφη, ποιεῖτε, ὦ θαυμάσιοι. ἐγὼ μέντοι οὐχ ἥκιστα τούτου ἕνεκα τὰς γυναῖκας ἀπέπεμψα, ἵνα μὴ τοιαῦτα πλημμελοῖεν· καὶ γὰρ ἀκήκοα ὅτι ἐν εὐφημίᾳ χρὴ τελευτᾶν. ἀλλ’ ἡσυχίαν τε ἄγετε καὶ καρτερεῖτε.Source text: raw.githubusercontent.comWhat is this strange outcry? he said. I sent away the women mainly in order that they might not misbehave in this way, for I have been told that a man should die in peace. Be quiet, then, and have patience.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Lebedev nearly word for word (117d-e): «удивительные вы люди» (you astonishing people) for «чудные люди».
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
Услышавъ это, мы устыдились и перестали плакать.А онъ, походивши и сказавъ, что у него тяжелѣютъ ноги, легъ на спину, потому что такое наставленіе далъ ему служитель, принесшій ядъ.Тогда этотъ послѣдній, притрогиваясь къ нему время отъ времени, пробовалъ его ноги и голени, и сильно сжавъ ему одну ногу, спросилъ: чувствуетъ ли онъ это?Потомъ онъ снова пробовалъ голени и, восходя выше, …Source text: ru.wikisource.org… καὶ ἡμεῖς ἀκούσαντες ᾐσχύνθημέν τε καὶ ἐπέσχομεν τοῦ δακρύειν.… ὁ δὲ περιελθών, ἐπειδή οἱ βαρύνεσθαι ἔφη τὰ σκέλη, κατεκλίνη ὕπτιος — οὕτω γὰρ ἐκέλευεν ὁ ἄνθρωπος …… κἄπειτα σφόδρα πιέσας αὐτοῦ τὸν πόδα ἤρετο εἰ αἰσθάνοιτο, ὁ δ’ οὐκ ἔφη.… καὶ μετὰ τοῦτο αὖθις τὰς κνήμας· καὶ ἐπανιὼν οὕτως ἡμῖν ἐπεδείκνυτο ὅτι ψύχοιτό τε καὶ πήγνυτο.Source text: raw.githubusercontent.comWhen we heard his words we were ashamed, and refrained our tears; and he walked about until, as he said, his legs began to fail, and then he lay on his back, according to the directions, and the man who gave him the poison now and then looked at his feet and legs; and after a while he pressed his foot hard, and asked him if he could feel; and he said, No; and then his leg, and so upwards and upwards, and showed us that he was cold and stiff.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 117e-118a, after Lebedev, changed in one point: "we were ashamed" (ᾐσχύνθημεν; Lebedev «мы устыдились») becomes «Сделав над собою усилие» (making an effort over ourselves). «Молча» (in silence) is added to his walking, and the servant presses "the shins and thighs" («на голени и ляжки»), where Plato has the shins and then upward.
From Φαίδων · close to the original .
Затѣмъ онъ прикасался къ его тѣлу и сказалъ, что какъ скоро холодъ достигнетъ до сердца, — онъ отойдетъ.Source text: ru.wikisource.org… καὶ αὐτὸς ἥπτετο καὶ εἶπεν ὅτι, ἐπειδὰν πρὸς τῇ καρδίᾳ γένηται αὐτῷ, τότε οἰχήσεται.Source text: raw.githubusercontent.comAnd he felt them himself, and said: When the poison reaches the heart, that will be the end.Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 118a, in direct speech, with «тогда конец» (then it is the end) for "then he will be gone" (Lebedev «онъ отойдетъ»).
From Φαίδων · close to the original .
Холодъ почти уже коснулся нижней части живота, когда онъ раскрывшись — потому что онъ былъ накрытъ — сказалъ свое послѣднее слово: …Source text: ru.wikisource.org… ἤδη οὖν σχεδόν τι αὐτοῦ ἦν τὰ περὶ τὸ ἦτρον ψυχόμενα, καὶ ἐκκαλυψάμενος — ἐνεκεκάλυπτο γάρ — εἶπεν — ὃ δὴ τελευταῖον ἐφθέγξατο …Source text: raw.githubusercontent.comHe was beginning to grow cold about the groin, when he uncovered his face, for he had covered himself up, and said--they were his last words--he said: …Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Lebedev nearly word for word (118a), with «вдруг» (suddenly) added.
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
— Критонъ, мы должны пѣтуха Асклепію принесите этотъ даръ и не пренебрегите этой обязанностью.Source text: ru.wikisource.org… ὦ Κρίτων, ἔφη, τῷ Ἀσκληπιῷ ὀφείλομεν ἀλεκτρυόνα· ἀλλὰ ἀπόδοτε καὶ μὴ ἀμελήσητε.Source text: raw.githubusercontent.comCrito, I owe a cock to Asclepius; will you remember to pay the debt?Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Socrates' last words (118a), changed: "Crito, we owe a cock to Asclepius; pay it and do not neglect it" (Lebedev «Критонъ, мы должны пѣтуха Асклепію; принесите этотъ даръ и не пренебрегите этой обязанностью») becomes «Не забудьте принести Асклепию в жертву петуха» (Do not forget to sacrifice a cock to Asclepius): Crito's name and the debt are gone.
Tolstoy’s own words .
Асклепій — богъ врачебной науки.Сократъ проситъ друзей исполнить это послѣ его смерти, выражая этимъ взглядъ на земную жизнь, какъ на больше или меньше продолжительную болѣзнь, отъ которой излѣчиваетъ человѣка смерть.Source text: ru.wikisource.orgТак на странице 130 после слов Сократа: «Критон, мы должны петуха Асклепию; принесите этот дар» рукою Толстого сделана вставка: «Очевидно, он хотел сказать этим то, что он благодарен богу врачебной науки, который посредством изобретенного им средства излечил его от жизни».Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Tolstoy's own sentence, written in his own hand in his copy of Lebedev's book, on p. 130 (the Jubilee commentary): "Evidently he meant by this that he was grateful to the god of the healing art, who by means of the remedy he had invented had cured him of life." Plato's text has no comment. It takes up Lebedev's note to the passage, which calls Asclepius «богъ врачебной науки» (the god of the healing art), Tolstoy's words exactly, says a cock was offered to him on recovery from illness, and explains that Socrates was expressing "a view of earthly life as a more or less lasting illness, from which death heals a man". Tolstoy turns the note's interpretation into Phaedo's narration, and adds the remedy (the poison) by which the god cured Socrates of life.
From Φαίδων · close to the original .
— Будетъ исполнено, отвѣтилъ Критонъ. Но не имѣешь ли ты еще чего нибудь сказать?Source text: ru.wikisource.org… ἀλλὰ ταῦτα, ἔφη, ἔσται, ὁ Κρίτων· ἀλλ᾽ ὅρα εἴ τι ἄλλο λέγεις.Source text: raw.githubusercontent.comThe debt shall be paid, said Crito; is there anything else?Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Lebedev word for word (118a), with «Исполним» (We will do it).
From Φαίδων · reworded by Tolstoy .
На этотъ вопросъ Сократъ уже ничего не отвѣтилъ, а спустя немного времени сдѣлалъ судорожное движеніе, послѣ чего служитель раскрылъ его. Взоръ его уже былъ неподвиженъ. Видя это, Критонъ смежилъ ему уста и глаза.Source text: ru.wikisource.org… ταῦτα ἐρομένου αὐτοῦ οὐδὲν ἔτι ἀπεκρίνατο, ἀλλ’ ὀλίγον χρόνον διαλιπὼν ἐκινήθη τε καὶ ὁ ἄνθρωπος ἐξεκάλυψεν αὐτόν, καὶ ὃς τὰ ὄμματα ἔστησεν· ἰδὼν δὲ ὁ Κρίτων συνέλαβε τὸ στόμα καὶ τοὺς ὀφθαλμούς.Source text: raw.githubusercontent.comThere was no answer to this question; but in a minute or two a movement was heard, and the attendants uncovered him; his eyes were set, and Crito closed his eyes and mouth.Source text: gutenberg.orgНачало: «I. Эх. Сам ли ты был»; конец: «закрыл ему рот и глаза».Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Φαίδων (the Phaedo), 57a-118a, in Dmitry Lebedev's Russian, «Федон. Разговор» (Moscow: Posrednik, 1896), with Tolstoy's introduction and additions.
Plato 118a, after Lebedev, changed at the end: "Seeing this, Crito closed his mouth and eyes" becomes «Критон подошел к нему и опустил ему веки на открытые, остановившиеся глаза» (Crito went up to him and lowered the lids over the open, fixed eyes); the mouth is gone. Tolstoy's first copy still ended «закрыл ему рот и глаза» (closed his mouth and eyes; Jubilee commentary). The reading ends here: left out is Phaedo's last sentence, "Such was the end, Echecrates, of our friend, the best, the wisest, and the most just of all the men of his time whom we have known" (118a).
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/september/22/weekly