10Octoberоктября · 10-е октября
Человек, как животное, не может не противиться смерти; как духовное же существо, он не знает смерти и потому не может ни противиться смерти, ни желать ее.
As animals, we cannot help resisting death; as spiritual beings, we know no death and so can neither resist death nor desire it.
1. Причина, почему представление о смерти не оказывает того действия, какое оно могло бы оказать, заключается в том, что мы по своей природе, в качестве деятельных существ, по-настоящему совсем не должны думать о ней.
1. The reason why the idea of death does not have the effect it might have lies in this: that by our nature, as active beings, we properly ought not to think about it at all.
Kant.
From Bemerkungen zu den Beobachtungen über das Gefühl des Schönen und Erhabenen · close to the original .
What Tolstoy read · Raoul Richter, Kant-AussprücheEine Ursache, weswegen die Vorstellung des Todes die Wirkung nicht tut, die sie haben könnte, ist, weil wir von Natur als geschäftige Wesen billig gar nicht daran denken sollen.
Source text: archive.orgOriginal · GermanEine Ursache, weswegen die Vorstellung des Todes die Wirkung nicht thut, die sie haben könnte, ist, weil wir von Natur als geschäftige Wesen billig gar nicht daran denken sollen.
Source text: archive.orgTolstoy’s own version · На каждый деньПричина, почему представление о смерти не оказывает того действия, какое оно могло бы оказать, заключается в том, что мы по своей природе, в качестве деятельных существ, по-настоящему совсем не должны думать о ней.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Bemerkungen zu den Beobachtungen über das Gefühl des Schönen und Erhabenen (Kant's notes, c. 1764–65), printed by Hartenstein as «Fragmente aus dem Nachlasse», Kant's Sämmtliche Werke, ed. G. Hartenstein, vol. VIII (Leipzig: Voss, 1868), «Fragmente», p. 610; Kant-Aussprüche no. 60.
Kant's sentence, closely: one reason why the thought of death does not have the effect it could have is that we, by nature busy beings, rightly ought not to think of it at all. «В качестве деятельных существ» (as active beings) renders 'als geschäftige Wesen' (as busy beings), and «по-настоящему» (properly) 'billig' (rightly). Tolstoy read it in Richter's Kant-Aussprüche, no. 60 (intermediary). It stands in Hartenstein's vol. VIII, p. 610, among the 'Fragmente aus dem Nachlasse', which Hartenstein's preface says F. W. Schubert first printed under the title 'Bemerkungen zu den Beobachtungen über das Gefühl des Schönen und Erhabenen', as taken wholly or mostly from Kant's interleaved copy of that book. Tolstoy printed it again in На каждый день (28 June, no. 2; tolstoy) and in Путь жизни (ch. XXIX «Смерть», § II, no. 3, ending «о смерти»). No public-domain English was found.
2. Жизнь не имеет ничего общего со смертью. Поэтому-то, вероятно, никогда не оставляет нас смутная надежда, затемняющая разум и заставляющая сомневаться в верности нашего знания о неизбежности смерти. Жизнь стремится упорствовать в бытии. Она повторяет, как попугай в басне, даже в ту минуту, когда его душат: «Это, это ничего!»
2. Life has nothing in common with death. That is probably why a vague hope never leaves us, a hope that darkens reason and makes us doubt the truth of our knowledge that death is inevitable. Life strives to persist in being. It repeats, like the parrot in the fable, even at the moment when the bird is being strangled: “That, that’s nothing!”
From Fragments d'un journal intime · reworded by Tolstoy .
What changed“The verdict of science,” the sentence of Amiel’s doctors on him in his last illness, becomes “our knowledge that death is inevitable,” so the hope that doubted one man’s sentence doubts the death of all, and the hope “forever springing up afresh” becomes one that “never leaves us.”
Original · FrenchLa vie ne se sent aucune parenté avec la mort. C'est pourquoi sans doute une sorte d'espérance machinale, instinctive, renaît toujours en nous pour offusquer la raison et faire douter de la sentence scientifique.
La vie tend à persévérer dans l'être. Elle répète comme le perroquet de la fable, même au moment où on l'étrangle : Cela, cela ne sera rien.
Source text: archive.orgIn English · Mrs. Humphry Ward, 1885Life has no sense of kinship with death. This is why, no doubt, a sort of mechanical instinctive hope is forever springing up afresh in us, troubling our reason, and casting doubt on the verdict of science.
All life is tenacious and persistent. It is like the parrot in the fable, who, at the very moment when its neck is being wrung, still repeats with its last breath: “Cela, cela, ne sera rien.”
Source text: gutenberg.orgTolstoy’s own version · На каждый деньЖизнь не имеет ничего общего со смертью. Поэтому-то, вероятно, всегда и возрождается в нас неосмысленная надежда, затемняющая разум и заставляющая сомневаться в верности нашего знания о неизбежности смерти.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Fragments d'un journal intime, Journal, 23 janvier 1881 (7th ed., Geneva 1897, t. II, p. 319, its scan reading “2S janvier”); Ward's translation, January 23, 1881.
Amiel's four sentences, made general. Amiel, in his last illness and 'condamné à courte échéance' (condemned at short notice), writes that life feels no kinship with death, 'ne se sent aucune parenté avec la mort'; in Tolstoy life «не имеет ничего общего со смертью» (has nothing in common with death). Amiel's 'une sorte d'espérance machinale, instinctive, renaît toujours en nous pour offusquer la raison et faire douter de la sentence scientifique' (a sort of mechanical, instinctive hope is always reborn in us to cloud reason and cast doubt on the scientific verdict, his doctors' sentence on him) becomes «никогда не оставляет нас смутная надежда, затемняющая разум и заставляющая сомневаться в верности нашего знания о неизбежности смерти» (a vague hope never leaves us, darkening reason and making us doubt the truth of our knowledge that death is inevitable). The parrot's 'Cela, cela ne sera rien' (that, that will be nothing) is «Это, это ничего!» (this, this is nothing). In На каждый день (29 February, no. 4) Tolstoy kept Amiel's 'renaît toujours' closer, «всегда и возрождается в нас неосмысленная надежда» (a senseless hope is always reborn in us) (tolstoy).
3. В последние предсмертные минуты духовное начало оставляет тело и, оставляя его, соединяется ли с безвременным, внепространственным началом всего или переходит в другую, опять ограниченную форму, мы не знаем, знаем только то, что вследствие смерти тело оставляется тем, что живило его, и становится только предметом наблюдения.
3. In the last minutes before death the spiritual principle leaves the body, and whether, in leaving it, it unites with the timeless, spaceless principle of all things or passes into another form, once again limited, we do not know; we know only that as a result of death the body is left by what gave it life and becomes merely an object of observation.
Translation note. The Russian italic is broken only at the commas; it is set here as one span.
4. Смерть есть перемена или исчезновение предмета сознания. Само же сознание так же мало может быть уничтожено смертью, как перемена зрелища может уничтожить зрителя.
4. Death is a change or disappearance of the object of consciousness. Consciousness itself can no more be destroyed by death than a change of spectacle can destroy the spectator.
5. Ты пришел в эту жизнь, сам не зная, как, но знаешь, что пришел тем особенным я, которое ты есть, потом шел, шел, дошел до половины и вдруг не то обрадовался, не то испугался и уперся и не хочешь двинуться с места, идти дальше, потому что не видишь того, что там. Но ведь ты не видал тоже и того места, из которого ты пришел, а ведь пришел же ты. Ты вошел во входные ворота и не хочешь выходить в выходные.
Вся жизнь твоя была шествие через плотское существование; ты шел, торопился идти, и вдруг тебе жалко стало того, что совершается то самое, что ты не переставая делал. Тебе страшна большая перемена твоего положения при плотской смерти, но ведь такая большая перемена совершилась с тобою при твоем рождении, и из этого для тебя не только не вышло ничего плохого, но, напротив, вышло такое хорошее, что ты и расстаться с ним не хочешь.
5. You came into this life without knowing how, but you know that you came as that particular I that you are; then you walked and walked, got halfway, and suddenly, half glad, half frightened, you dug in your heels and do not want to move from the spot, to go on, because you do not see what is there. But you did not see the place you came from either, and yet you came. You came in by the entrance gate and do not want to go out by the exit.
Your whole life was a march through bodily existence; you walked, you hurried along, and suddenly you grew sorry that the very thing was coming to pass that you had been doing without ceasing. The great change in your condition at bodily death frightens you, but just such a great change happened to you at your birth, and not only did nothing bad come of it for you, but, on the contrary, something so good came of it that you do not even want to part with it.
Если мы верим, что всё, что случалось с нами в нашей жизни, случалось с нами для нашего блага, — а человек, верующий в благое начало жизни, не может не верить в это, — то мы не можем не верить, что и то, что совершается с нами, когда мы умираем, совершается для нашего блага.
If we believe that everything that has happened to us in our life has happened to us for our good — and those who believe in the good principle of life cannot help believing this — then we cannot help believing that what takes place with us when we die also takes place for our good.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/october/10