24Julyиюля · 24-е июля
Сознание человеком своего закона есть проявление того бога, который живет в нем.
Our consciousness of our own law is a manifestation of the God who lives in us.
Translation note. The Russian italic is broken only at the comma; it is set here as one span.
1. Понятие о долге во всей его чистоте не только несравненно проще, яснее, понятнее для каждого на деле, чем это же понятие, выведенное из стремления к счастью или связанное и считающееся с ним (и всегда требующее немало искусственности и тонких соображений), но и пред судом обыкновенного здравого смысла гораздо могущественнее, настойчивее и более обещает успеха, чем все побуждения, исходящие из своекорыстия, — если только понятие о долге усвоено здравым смыслом, совершенно независимо от своекорыстных побуждений.
Сознание, что я могу, потому что должен, открывает в человеке глубину божественных дарований, которая дает ему почувствовать величие и возвышенность его истинного назначения. И если бы человек почаще обращал на это внимание и привык бы совершенно отделять добродетель от всей массы выгод, служащих наградой ей за исполнение долга, и представлять ее себе во всей ее чистоте; если бы основой частного и общественного обучения было сделано непрестанное упражнение в добродетели (именно метод настаивать на исполнении обязанностей, чтó почти всегда оставалось в пренебрежении), то нравственное состояние людей скоро улучшилось бы. В том, что исторический опыт до сих пор не давал хороших результатов для учения о добродетели, виновато то ложное предположение, что побуждение, выведенное из идеи долга, будто бы слишком слабо и отдаленно, а что сильнее действует на душу более близкое побуждение, проистекающее из расчета на выгоды, которых надо ждать отчасти в этом, а также и в будущем мире за исполнение закона. Между тем как сознание человеком в себе божественного начала сильнее всяких внешних наград побуждает его к исполнению закона добра.
1. The concept of duty in all its purity is not only incomparably simpler, clearer, and more intelligible to everyone in practice than the same concept derived from the striving for happiness, or bound up with it and taking account of it (which always requires no small amount of artifice and subtle reasoning), but also, before the court of ordinary common sense, far more powerful, more insistent, and more promising of success than all motives that proceed from self-interest — if only the concept of duty has been taken in by common sense entirely independently of self-interested motives.
The consciousness that I can because I ought reveals in man a depth of divine endowments, which lets him feel the greatness and sublimity of his true calling. And if man paid heed to this more often, and grew used to separating virtue entirely from the whole mass of advantages that serve as its reward for the fulfillment of duty, and to picturing it to himself in all its purity; if unceasing exercise in virtue were made the foundation of private and public education (namely, the method of insisting on the fulfillment of obligations, which has almost always been neglected), then the moral condition of people would soon improve. That historical experience has so far given no good results for the teaching of virtue is the fault of the false supposition that the motive derived from the idea of duty is too weak and remote, and that a nearer motive acts more strongly on the soul: one arising from counting on the advantages to be expected for fulfilling the law, partly in this world and also in the world to come. Yet man’s consciousness of the divine principle in himself impels him to fulfill the law of goodness more strongly than any outward rewards.
From Über den Gemeinspruch: Das mag in der Theorie richtig sein, taugt aber nicht für die Pra… · reworded by Tolstoy .
What changedAdds a closing sentence not in Kant, “man’s consciousness of the divine principle in himself impels him to fulfill the law of goodness more strongly than any outward rewards”; “er könne dieses, weil er es soll,” he can do this because he ought, becomes the general “I can because I ought,” and the motive of duty, “viel zu fein,” much too fine, becomes “too weak and remote.”
Original · GermanDer Begriff der Pflicht in seiner ganzen Reinigkeit ist nicht allein ohne allen Vergleich einfacher, klarer, für Jedermann zum praktischen Gebrauch fasslicher und natürlicher, als jedes von der Glückseligkeit hergenommene, oder damit und mit der Rücksicht auf sie vermengte Motiv, (welches jederzeit viel Kunst und Ueberlegung erfordert;) sondern auch in dem Urtheile selbst der gemeinsten Menschenvernunft, wenn er nur an dieselbe, und zwar mit Absonderung, ja sogar in Entgegensetzung mit diesem an den Willen der Menschen gebracht wird, bei weitem kräftiger, eindringender und Erfolg versprechender, als alle von dem letzteren eigennützigen Prinzip entlehnte Bewegungsgründe.
Dass der Mensch sich bewusst ist, er könne dieses, weil er es soll: das eröffnet in ihm eine Tiefe göttlicher Anlagen, die ihn gleichsam einen heiligen Schauer über die Grösse und Erhabenheit seiner wahren Bestimmung fühlen lässt.
Und wenn der Mensch öfters darauf aufmerksam gemacht und gewöhnt würde, die Tugend von allem Reichthum ihrer aus der Beobachtung der Pflicht zu machenden Beute von Vortheilen gänzlich zu entladen, und sie in ihrer ganzen Reinigkeit sich vorzustellen; wenn es im Privatund öffentlichen Unterricht Grundsatz würde, davon beständig Gebrauch zu machen, (ein Methode, Pflichten einzuschärfen, die fast jederzeit versäumt worden ist;) so müsste es mit der Sittlichkeit der Menschen bald besser stehen.
Dass die Geschichtserfahrung bisher noch nicht den guten Erfolg der Tugendlehren hat beweisen wollen, daran ist wohl eben die falsche Voraussetzung Schuld: dass die von der Idee der Pflicht an sich selbst abgeleitete Triebfeder für den gemeinen Begriff viel zu fein sei, wogegen die gröbere, von gewissen in dieser, jawohl auch in einer künftigen Welt aus der Befolgung des Gesetzes (ohne auf dasselbe als Triebfeder Acht zu haben,) zu erwartenden Vortheilen hergenommene kräftiger auf das Gemüth wirken würde; …
Source text: archive.orgTolstoy’s own version · Путь жизниСознание, что я могу, потому что должен, открывает в человеке глубину божественных дарований, которая дает ему почувствовать, как священному пророку, величие и возвышенность его истинного назначения.
Между тем как сознание человеком в себе духовного начала, вызывающее отречение от своей личности, гораздо сильнее всяких наград побуждает человека к исполнению закона добра.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Über den Gemeinspruch: Das mag in der Theorie richtig sein, taugt aber nicht für die Praxis (1793), Part I (Vom Verhältnis der Theorie zur Praxis in der Moral überhaupt), Kleinere Schriften zur Ethik und Religionsphilosophie, ed. J. H. von Kirchmann (Berlin, 1870), pp. 111 and 113 (AA VIII, 286–288).
Kant's reply to Garve, two passages two pages apart, followed by a sentence of Tolstoy's own, as «По Канту» (after Kant) signals. First paragraph, Kant's sentence shortened: the concept of duty in its whole purity is beyond comparison simpler, clearer, and more graspable for everyone in practice than any motive taken from happiness or mixed with regard for it (which always needs much art and reflection), and in the judgment of the commonest human reason far stronger, more penetrating, and more promising of success than all motives drawn from the selfish principle. Tolstoy makes the happiness motive «это же понятие, выведенное из стремления к счастью» (the same concept derived from the striving for happiness), leaves out “und natürlicher” (and more natural), and makes Kant's condition “wenn er nur an dieselbe, und zwar mit Absonderung, ja sogar in Entgegensetzung mit diesem an den Willen der Menschen gebracht wird” (if only it is brought to men's will in separation from, indeed in opposition to, that motive) «если только понятие о долге усвоено здравым смыслом, совершенно независимо от своекорыстных побуждений» (if only common sense has taken in the concept of duty entirely apart from self-interested motives). Left out between the paragraphs: Kant's example of the deposit and the child's answer, and his appeal to inner experience. Second paragraph, close with two changes: Kant's “er könne dieses, weil er es soll” (he can do this, because he ought), said of the pure moral disposition overcoming life's evils, becomes the general «я могу, потому что должен» (I can because I must), and “gleichsam einen heiligen Schauer” (as it were a holy shudder) is left out; “davon beständig Gebrauch zu machen” (to make constant use of this, the purity of virtue) becomes «непрестанное упражнение в добродетели» (unceasing exercise in virtue); “viel zu fein” (much too fine) for common understanding becomes «слишком слабо и отдаленно» (too weak and remote), and “die gröbere” (the coarser) motive «более близкое» (nearer). Added: the last sentence, «Между тем как сознание человеком в себе божественного начала сильнее всяких внешних наград побуждает его к исполнению закона добра» (whereas a man's consciousness of the divine principle in himself moves him more strongly than any outward rewards to fulfil the law of good), which is not in Kant. In «Путь жизни» (tolstoy block) the second paragraph has «как священному пророку» (as to a holy prophet) where Kant has “heiligen Schauer” (holy shudder), probably reading “Schauer” in its older sense of seer, and the added sentence speaks of the spiritual principle calling for renunciation of self. The passage is not in Richter's Kant-Aussprüche; how Tolstoy read it was not found. No public-domain English of Part I was found (Hastie's Kant's Principles of Politics, 1891, translates Parts II and III only).
2. Нравственность — это направление воли на цели общие, всемирные. Безнравственен тот, кто действует для частной цели. Нравственен тот, — мы говорим это с Марком Аврелием и Кантом, — чья цель или побудительная причина может быть поставлена целью всех разумных существ. Мы утверждаем, что это величественное понимание или заповедь лежит в сознании каждого человека. Это-то и есть присутствие вечного в каждом смертном.
2. Morality is the direction of the will toward common, universal ends. He is immoral who acts for a private end. He is moral — we say this with Marcus Aurelius and Kant — whose end or motive can be set up as the end of all rational beings. We affirm that this majestic conception or commandment lies in the consciousness of every man. This is precisely the presence of the eternal in every mortal.
From Character · joined by Tolstoy from several places .
Emerson’s own wordsMorals is the direction of the will on universal ends. He is immoral who is acting to any private end.
He is moral,--we say it with Marcus Aurelius and with Kant,--whose aim or motive may become a universal rule, binding on all intelligent beings; …
We affirm that in all men is this majestic perception and command; that it is the presence of the Eternal in each perishing man; …
Source text: gutenberg.orgTolstoy’s own version · На каждый деньНравственен тот, — мы говорим это с Марком Аврелием и Кантом, — чья цель или побудительная причина может быть поставлена целью всех живых существ.
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Character (North American Review, 1866), in Lectures and Biographical Sketches (1883), Two places some pages apart: the paragraph after 'All violence, all that is dreary and repels, is not power but the absence of power', and the paragraph after Heraclitus's 'God is here also'.
Joined from two places in the essay. The first three sentences are close, with one change: 'whose aim or motive may become a universal rule, binding on all intelligent beings' becomes 'whose aim or motive can be set as the aim of all rational beings' (может быть поставлена целью всех разумных существ), so Kant's universal rule becomes a shared aim. Tolstoy stops before 'and with Vauvenargues'. The last two sentences come from a later paragraph: 'We affirm that in all men is this majestic perception and command' becomes 'We affirm that this majestic understanding or commandment lies in the consciousness of every man' (лежит в сознании каждого человека), and 'the presence of the Eternal in each perishing man' 'the presence of the eternal in every mortal' (в каждом смертном). In На каждый день (3 February, no. 8; Tolstoy's own version) the same text has 'all living beings' (всех живых существ) and ends at 'consciousness of every man'. No printable.
3. Каждый человек, от императора до нищего, прежде всего должен заботиться о совершенствовании, потому что только совершенствование дает благо всем людям.
3. Every man, from the emperor to the beggar, must first of all care for perfection, because only perfection brings good to all people.
From The Great Learning · reworded by Tolstoy .
What changed“The cultivation of the person,” the root “of everything besides,” becomes “perfection,” which alone “brings good to all people” (in Tolstoy’s 1903 version, “the source of the general good”); “the mass of the people” become “the beggar,” and the sentence on the root and what springs from it is struck. †
† An intermediate translation may have made this change.
In English · James Legge, 18616. From the emperor down to the mass of the people, all must consider the cultivation of the person the root of everything besides.
7. It cannot be, when the root is neglected, that what should spring from it will be well ordei-ed.
Source text: archive.orgAnother translation · G. Pauthier, Confucius et Mencius: Les quatre livres de philosophie morale et politique …Depuis l'homme le plus élevé en dignité jusqu'au plus humble et au plus obscur, devoir égal pour tous: corriger et améliorer sa personne, ou le _perfectionnement de soi-même_, est la base fondamentale de tout progrès et de tout développement moral.
Source text: gutenberg.orgTolstoy’s own version · Мысли мудрых людей на каждый деньКаждый из нас, от императора до простолюдина, прежде всего должен заботиться о нравственном самоусовершенствовании, так как это есть источник всеобщего блага. Ибо если начало не совершенно, то как же может быть конец совершен?
Source text: tolstoy.ruDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. The Great Learning (Daxue), Classic text, § 6-7 (Legge's ch. 1, pars. 6-7).
The Great Learning's sixth paragraph, reworded twice. The Chinese: 'from the Son of Heaven down to the common people, all alike take the cultivation of the person as the root; that the root be disordered and the branches well governed cannot be' (Legge: 'From the emperor down to the mass of the people, all must consider the cultivation of the person the root of everything besides'). Tolstoy's 1903 version (Thoughts of Wise Men, 25 May; from D. P. Konissi's Russian of 1893, per the Jubilee commentary, not found online) already makes the root «источник всеобщего блага» (the source of the general good). For the Circle he rewrote it: «Каждый человек, от императора до нищего» (every person, from the emperor to the beggar; 1903 had «простолюдина», commoner, as the Chinese has 庶人), «о совершенствовании» (about perfecting himself; 1903 «нравственном самоусовершенствовании», moral self-perfection), «потому что только совершенствование дает благо всем людям» (because only perfecting oneself gives good to all people), and struck the sentence about the root and the branches. The Chinese says nothing of a good for all; it says self-cultivation is the root of the family's, the state's, and the world's order. Pauthier's French is given for comparison.
4. В конце концов люди достигают только того, что ставят себе целью. И потому ставить целью надо только самое высокое.
4. In the end, people attain only what they set as their aim. And therefore one must set as one’s aim only the very highest.
From Walden · reworded by Tolstoy .
What changedThoreau’s concession, “though they should fail immediately,” is left out, and “they had better aim at something high” becomes “one must set as one’s aim only the very highest.”
What Tolstoy read · Every Day with Thoreau, in The Coming DayIn the long run, men hit only what they aim at. Therefore, though they should fail immediately, they had better aim at something high.
Source text: archive.orgThoreau’s own wordsIn the long run men hit only what they aim at. Therefore, though they should fail immediately, they had better aim at something high.
Source text: gutenberg.orgDetails
The words shown were found, word for word, in the saved source text. Walden (1854), ch. I 'Economy', Ch. I, after the factory system, 'that corporations may be enriched', before 'As for a Shelter'.
Shortened, its last words strengthened. 'In the long run men hit only what they aim at' is kept (В конце концов люди достигают только того, что ставят себе целью). 'Therefore, though they should fail immediately, they had better aim at something high' becomes 'And therefore one should aim only at the very highest' (И потому ставить целью надо только самое высокое): Thoreau's concession, 'though they should fail immediately', is left out, and 'something high' becomes 'only the very highest'. The Coming Day's calendar prints both sentences under April 16 (What Tolstoy read). No printable.
Исполнение закона добра не имеет ничего общего с благом вещественным, мирским. Благо вещественное, совпадающее с исполнением закона, вредит душе человека. Высший же подъем духа дают такие условия, в которых противоположность добра нравственного добру вещественному производит страдание.
Fulfilling the law of goodness has nothing in common with material, worldly good. Material good that coincides with fulfilling the law harms the human soul. But the highest elevation of the spirit comes from those conditions in which the opposition of moral good to material good produces suffering.
Tolstoy TodayТолстой сегодня · tolstoytoday.org/july/24