The week’s reading, after December 22Недельное чтение после 22 декабря

The Damaged ManПоврежденный

Поврежденный

From Alexander Herzen’s “The Damaged Man” («Поврежденный», written 1851, printed 1854), chapters II and III, shortened by Tolstoy.

...Когда я пришел в гостиницу, на дворе уже было очень жарко, я сел на балконе. Перед глазами тянулась длинной ниткой обожженная солнцем дорога; она шла у самого моря, по узенькой нарезке, огибавшей гору. Мулы, звоня бубенчиками и украшенные красными кисточками, везли бочонки вина, осторожно переступая с ноги на ногу; медленное шествие их нарушилось дорожной каретой, почтальон хлопал бичом и кричал, мулы жались к скалистой стене, возчики бранились, карета, покрытая густыми слоями пыли, приближалась больше и больше и остановилась под балконом, на котором я сидел. Почтальон соскочил с лошади и стал откладывать; толстый трактирщик в фуражке национальной гвардии отворил дверцы и два раза приветствовал княжеским титулом сидевших в карете, прежде нежели слуга, спавший на козлах, пришел в себя и, потягиваясь, сошел на землю.

…When I reached the inn it was already very hot out of doors, and I sat down on the balcony. Before my eyes the sun-scorched road stretched away like a long thread; it ran right beside the sea, along a narrow ledge cut round the mountain. Mules jingling their bells and decked with red tassels were carrying kegs of wine, stepping carefully from foot to foot; their slow procession was broken up by a traveling carriage: the postilion cracked his whip and shouted, the mules pressed against the rock wall, the muleteers swore, and the carriage, covered in thick layers of dust, came nearer and nearer and stopped under the balcony where I sat. The postilion sprang down from his horse and began unharnessing; a fat innkeeper in a National Guard cap opened the carriage door and twice greeted those inside by the title of prince before the servant, who had been asleep on the box, came to his senses and, stretching, climbed down to the ground.

«Так спят на козлах и так аппетитно тянутся только русские слуги», подумал я и пристально посмотрел на его лицо; русые усы, сделавшиеся светлобурыми от пыли, широкий нос, бакенбарды, пущенные прямо в усы на половине лица, и особый национальный характер всех его приемов убедили меня окончательно, что почтенный незнакомец был родом из какой-нибудь тамбовской, пензенской или симбирской передней. Как ни философствуй и ни клевещи на себя, но есть что-то шевелящееся в сердце, когда вдруг неожиданно встречаешь в дальней дали своих соотечественников. Между тем из кареты выскочил человек лет тридцати с сытым, здоровым и веселым видом, который дает беззаботность, славное пищеварение и не излишне развитые нервы. Он посадил на нос верховые очки, висевшие на шнурке, посмотрел направо, посмотрел налево и с детским простодушием закричал спутнику в карете:

“Only Russian servants sleep like that on the box and stretch with such relish,” I thought, and looked closely at his face. The fair mustache, turned light brown by the dust, the broad nose, the side-whiskers carried straight into the mustache halfway across the face, and the peculiarly national character of all his ways convinced me once and for all that the worthy stranger was a native of some front hall in Tambov, Penza, or Simbirsk. Philosophize as you will and slander yourself as you will, something still stirs in your heart when, far, far from home, you suddenly and unexpectedly meet your countrymen. Meanwhile there jumped out of the carriage a man of about thirty, with that well-fed, healthy, and cheerful look which comes of a carefree temper, a capital digestion, and nerves not overdeveloped. He set on his nose the pince-nez that hung from a cord, looked to the right, looked to the left, and with childlike simplicity called out to his companion in the carriage:

— Чудо какое место, ей-богу, прелесть! Вот Италия, так Италия, небо-то, небо синее, яхонт! Отсюда начинается Италия!

“What a wonderful spot, upon my word, it’s lovely! Now this is Italy, real Italy — the sky, the sky’s so blue, a sapphire! This is where Italy begins!”

— Вы это шестой раз говорите с Авиньона, — заметил его товарищ усталым и нервным голосом, медленно выходя из кареты.

“That’s the sixth time you’ve said so since Avignon,” his companion remarked in a weary, nervous voice, slowly getting out of the carriage.

Это был худощавый, высокий человек, гораздо постарше первого; он почти весь был одного цвета, на нем было светло-зеленое пальто, фуражка из небеленого батиста, под цвет белокурым волосам, покрытым пылью, слабые глаза его оттенялись светлыми ресницами и, наконец, лицо завялое и болезненное было больше изжелта-зеленоватое, нежели бледное.

He was a tall, lean man, a good deal older than the first. He was almost entirely of one color: he wore a light-green overcoat and a cap of unbleached batiste the color of his fair hair, which was covered with dust; his weak eyes were shaded by pale lashes; and, to crown it all, his withered, sickly face was more yellowish-green than pale.

Печальная фигура посмотрела молча в ту сторону, в которую показывал его товарищ, не выражая ни удивления, ни удовольствия.

The sorrowful figure looked in silence in the direction his companion was pointing, expressing neither surprise nor pleasure.

— Ведь это всё оливы, всё оливы! — продолжал молодой человек.

“Why, it’s all olives, all olives!” the young man went on.

— Оливковая зелень прескучная и преоднообразная, — возразил светло-зеленый товарищ, — наши березовые рощи красивее.

“Olive green is dreadfully dull and dreadfully monotonous,” his light-green companion returned. “Our birch groves are prettier.”

Молодой человек покачал головой, как будто хотел сказать: неисправим, хоть брось! и взглянул наверх. Лицо его показалось мне знакомо, но сколько я ни старался, я не мог припомнить, где я его видел. Русских вообще трудно узнавать в чужих краях; они в России ходят по-немецки без бороды, а в Европе по-русски — отращивая с невероятной скоростью бороду.

The young man shook his head as if he meant to say: incorrigible, there’s no helping him! — and looked up. His face seemed familiar to me, but try as I might, I could not recall where I had seen him. Russians are hard to recognize abroad in general: in Russia they go about German-fashion, without beards, and in Europe Russian-fashion, growing a beard with incredible speed.

Мне не пришлось долго ломать головы. Молодой человек, с тем добродушием и с той беззаботной сытостью в выражении, с которыми радовался оливам, бежал ко мне и кричал по-русски:

I did not have to rack my brains for long. The young man, with the same good nature and the same carefree, well-fed look with which he had rejoiced over the olives, came running up to me, crying out in Russian:

— Вот не думал, не гадал, — истинно, говорят: гора с горой не сходится. Да вы меня, кажется, не узнаете? Старых знакомых забывать стали?

“Well, who’d have thought it, who’d have guessed — it’s a true saying: mountain never meets mountain. But you don’t seem to know me? Taken to forgetting old acquaintances, have you?”

— Теперь-то очень узнаю; вы ужасно переменились, и борода, и растолстели, и похорошели, такие стали кровь с молоком.

“Now I know you perfectly well. You’ve changed terribly — the beard, and you’ve grown stout, and handsomer, you’ve become the very picture of health.”

— In corpore sano mens sana, — отвечал он, от души смеясь и показывая ряд зубов, которым бы позавидовал волк. — И вы переменились, постарели — а что? жизнь-то кладет свои нарезки? Впрочем, мы четыре года не видались; много воды утекло с тех пор.

“In corpore sano mens sana,” he answered, laughing heartily and showing a row of teeth a wolf might have envied. “And you’ve changed too, you’ve aged — well? Life cuts its notches, doesn’t it? Still, we haven’t seen each other for four years; a great deal of water has flowed by since then.”

— Не мало. Как вы сюда попали?

“Not a little. How did you come to be here?”

— Еду с больным...

“I’m traveling with a patient…”

Это был лекарь Московского университета, исправлявший некогда должность прозектора; лет пять перед тем я занимался анатомией и тогда познакомился с ним. Он был добрый, услужливый малый, необыкновенно прилежный, усердно занимавшийся наукою à livre ouvert, т. e. никогда не ломая себе головы ни над одним вопросом, который не был разрешен другими, но отлично знавший все разрешенные вопросы.

He was a doctor from Moscow University who had at one time served as prosector; some five years before, I had been studying anatomy and had got to know him then. He was a good-natured, obliging fellow, uncommonly diligent, who pursued science zealously à livre ouvert, that is, never racking his brains over a single question that others had not solved, but knowing all the solved questions to perfection.

— А! так этот зеленый товарищ ваш больной. Куда же вы его дели?

“Ah! So that green companion of yours is the patient. What have you done with him?”

— Это такой экземпляр, что и в Италии у вас не скоро сыщешь. Вот чудак-то! Машина была хороша, да немного повредилась (при этом он пальцем показал на лоб), я и чиню ее теперь. Он шел сюда, да чорт меня дернул сказать, что я вас знаю, он перепугался, — ипохондрия, доходящая до мании. Иногда он целые дни молчит, а иногда говорит, говорит такие вещи, — ну, просто волос дыбом становится: всё отвергает, всё; оно уж этак через край; я сам, знаете, не очень бабьим сказкам верю, однако всё же есть что-то. Впрочем, он претихий и предобрый. Ему ехать за границу вовсе не хотелось. Родные уговорили, знаете, с рук долой, ну, да и языка-то его побаивались — лакеи, дворники — все на откупу у полиции, — поди там оправдывайся. Ему хотелось в деревню, а именье у него с сестрой неделеное; та и перепугалась, — коммунизм будет мужикам проповедывать, тут и собирай недоимку. Наконец он согласился ехать, только непременно в южную Италию, — Magna Graecia! Отправляется в Калабрию и ваш покорный слуга с ним в качестве лейб-медика. Помилуйте, что за место, там кроме бандитов да попов человека не найдешь. Я вот проездом в Марсели купил себе пистолет-револьвер, — знаете, четыре ствола так повертываются?

“He’s such a specimen, you won’t soon find his like even in Italy. What an odd fish! The machine was a good one, but it has got a little damaged” (at this he pointed a finger at his forehead), “and now I’m repairing it. He was coming up here, but the devil made me say I knew you, and he took fright — hypochondria verging on mania. Sometimes he says nothing for days on end, and sometimes he talks, talks such things — well, it simply makes your hair stand on end: he denies everything, everything; it goes rather too far; I don’t put much faith in old wives’ tales myself, you know, but still, there is something. He’s very quiet, though, and very kind. He didn’t want to go abroad at all. His family talked him into it, you know — to get him off their hands; and then they were rather afraid of his tongue, too: footmen, porters — they’re all in the pay of the police; go and clear yourself then. He wanted to go to the country, but he holds the estate undivided with his sister; she took fright — he’ll be preaching communism to the peasants, and then just try collecting the arrears. At last he agreed to go, only it had to be southern Italy — Magna Graecia! So off to Calabria with him goes your humble servant, as physician-in-ordinary. Good heavens, what a place; you won’t find a man there but bandits and priests. Look, passing through Marseilles I bought myself a revolver pistol — you know, four barrels that turn round like this?”

— Знаю. Однако же должность ваша не из самых веселых — быть беспрестанно с сумасшедшим.

“I know. Still, yours is not the merriest of posts — to be constantly with a madman.”

— Ведь он не в самом деле на стену лезет или кусается. Он меня даже любит по-своему, хотя и не дает слова сказать, чтобы не возразить. Я, впрочем, совершенно доволен; получаю тысячу серебром в год на всем готовом, даже сигарок не покупаю. Он очень деликатен, что до этого касается. Чего-нибудь стоит и то, что на свет посмотришь. Да, послушайте, надобно вам показать моего чудака, я притащу моего пациента, ну, что вам в самом деле, через час разъедетесь, он предобрейший человек и был бы преумный...

“Why, he doesn’t really climb the walls or bite. He even loves me in his own way, though he never lets me say a word without contradicting it. For my part, I’m perfectly content: I get a thousand silver rubles a year and everything found; I don’t even buy my own cigars. He’s very delicate where that is concerned. And it’s worth something, too, to see a bit of the world. Yes, listen, I must show you my odd fish; I’ll drag my patient in — come, what is it to you, really? In an hour you’ll go your separate ways; he’s the kindest of men, and he would be the cleverest…”

— Если бы не сошел с ума.

“If he had not gone out of his mind.”

— Это несчастье... вам, ей-богу, всё равно, а ему рассеяние и нужно и полезно.

“That’s a misfortune… It’s all the same to you, upon my word, and for him diversion is both necessary and good.”

— Вы уже меня начинаете употреблять с фармацевтическими целями, — заметил я, но лекарь уже летел по коридору.

“You are already beginning to use me for pharmaceutical purposes,” I remarked, but the doctor was already flying down the corridor.

Я не подчинился бы его желанию и его русской распорядительности чужой волей, но меня интересовал светло-зеленый коммунист-помещик, и я остался его ждать. Он взошел робко и застенчиво, кланялся мне как-то больше, нежели нужно, и нервно улыбался. Чрезвычайно подвижные мускулы лица придавали странное и неуловимое колебание его чертам, которые беспрерывно менялись и переходили из грустно-печального в насмешливое, а иногда даже в простоватое выражение. В его глазах, по большей части никуда не смотревших, была заметна привычка сосредоточенности и большая внутренняя работа, подтверждавшаяся морщинами на лбу, которые все были сдвинуты над бровями. Недаром и не в один год мозг выдавил через костяную оболочку свою такой лоб и с такими морщинами, недаром и мускулы лица сделались такими подвижными.

I would not have submitted to his wish and to his Russian way of disposing of other people’s wills, but I was curious about the light-green communist landowner, and I stayed to wait for him. He came in timidly and shyly, bowed to me somehow more than was called for, and smiled nervously. The extraordinarily mobile muscles of his face gave a strange, elusive wavering to his features, which changed ceaselessly, passing from a sad and mournful expression to a mocking one, and at times even to a rather simple one. In his eyes, which for the most part looked at nothing, one could see a habit of concentration and a great inner labor, borne out by the wrinkles on his forehead, all of them drawn together above the brows. Not for nothing, and not in a single year, had the brain pressed out through its bony casing such a forehead, with such wrinkles; not for nothing had the muscles of the face grown so mobile.

— Евгений Николаевич, — говорил ему лекарь, — позвольте вас познакомить, — представьте, какой странный случай, вот где встретился — старый приятель, с которым вместе кошек и собак резали.

“Evgeny Nikolaevich,” the doctor was saying to him, “allow me to introduce — imagine, what a strange chance, and where we should meet — an old friend; we cut up cats and dogs together.”

Евгений Николаевич улыбался и бормотал:

Evgeny Nikolaevich smiled and muttered:

— Очень рад — случай... так неожиданно... вы извините.

“Very glad — a chance… so unexpected… you’ll excuse me.”

— А помните, — продолжал лекарь, — как мы собачонке сторожа Сычева перерезали пневмогастрический нерв, — закашляла голубушка.

“And do you remember,” the doctor went on, “how we cut the pneumogastric nerve of the watchman Sychev’s little dog — how the poor darling coughed!”

Евгений Николаевич сделал гримасу, посмотрел в окно и, откашлянув раза два, спросил меня:

Evgeny Nikolaevich made a face, looked out of the window, and, clearing his throat once or twice, asked me:

— Вы давно изволили оставить Россию?

“Is it long since you left Russia, may I ask?”

— Пятый год.

“Going on five years.”

— И ничего, привыкаете к здешней жизни? — спросил Евгений Николаевич и покраснел.

“And it’s all right? You’re growing used to the life here?” asked Evgeny Nikolaevich, and blushed.

— Ничего.

“Quite all right.”

— Да-с, но очень неприятная, скучная жизнь за границей.

“Yes, sir; but it’s a very disagreeable, dull life beyond the border.”

— И в границах, — прибавил развязный лекарь.

“And within it,” added the free-and-easy doctor.

Вдруг, чего я никак не ожидал, мой Евгений Николаевич покатился со смеху и, наконец, после долгих усилий успел настолько успокоиться, чтобы сказать прерывающимся голосом:

Suddenly, and it was the last thing I expected, my Evgeny Nikolaevich went off into fits of laughter, and at last, after long efforts, managed to calm himself enough to say in a broken voice:

— Вот Филипп Данилович всё со мной спорит. Ха-ха-ха! Я говорю, что земной шар или неудавшаяся планета или больная, а он говорит, что это пустяки. Как же после этого объяснить, что за границей и дома жить скучно, противно? — И он опять расхохотался до того, что жилы на лбу налились кровью.

“There, Filipp Danilovich is forever arguing with me. Ha-ha-ha! I say that the globe is either a planet that has failed or a sick one, and he says that’s nonsense. Then how do you explain that it is dull and loathsome to live both abroad and at home?” And he burst out laughing again, so hard that the veins on his forehead filled with blood.

Лекарь лукаво подмигнул мне с таким видом превосходства, что мне стало его ужасно жаль.

The doctor winked at me slyly, with such an air of superiority that I felt terribly sorry for him.

— Отчего же не быть больным планетам, — спросил пресерьезно Евгений Николаевич, — если есть больные люди?

“Why shouldn’t there be sick planets,” Evgeny Nikolaevich asked in deadly earnest, “if there are sick people?”

— Оттого, — отвечал лекарь за меня, — что планета не чувствует; где нет нервов, там нет и боли.

“Because,” the doctor answered for me, “a planet doesn’t feel; where there are no nerves, there is no pain.”

— А мы с вами что? Да для болезни нервов и не нужно, — бывает же виноград болен и картофель? Я того и смотрю, что земной шар или лопнет, или сорвется с орбиты, полетит. Как это будет странно — и Калабрия, и Николай Павлович с зимним дворцом, и мы с вами, Филипп Данилович, всё полетит, и вашего пистолета не нужно будет.

“And what about you and me? Besides, a disease doesn’t need nerves — grapes fall sick, don’t they, and potatoes? I keep watching for the globe either to burst or to break loose from its orbit and fly off. How strange it will be — Calabria, and Nikolai Pavlovich with his Winter Palace, and you and I, Filipp Danilovich — everything will go flying, and your pistol won’t be needed.”

Он снова расхохотался и в ту же минуту продолжал со страстной настойчивостью, обращаясь ко мне:

He burst out laughing again, and the same moment went on with passionate insistence, turning to me:

— Так жить нельзя. Ведь это, очевидно, надобно, чтобы что-нибудь да сделалось; лучше планете сызнова начать; настоящее развитие очень неудачно, есть какой-то фаут. При составе, что ли, или когда месяц отделялся, что-то не сладилось, всё идет с тех пор не так, как следует. Сначала болезни были острые: каков был жар внутренний во время геологических переворотов! Жизнь взяла верх, но болезнь оставила следы. Равновесие потеряно, планета мечется из стороны в сторону. Сначала ударилась в количественную нелепость: ну, пошли ящерицы с дом величины, папоротники такие, что одним листом экзерциргаус покрыть можно, — ну, разумеется, всё это перемерло. Как же таким нелепостям жить? Теперь в качественную сторону пошло — еще хуже — мозг, мозг, нервы развивались, развивались до того, что ум за разум зашел. История сгубит человека, вы что хотите говорите, а увидите — сгубит!

“One can’t live like this. Why, it’s obvious that something or other has got to happen; the planet had better begin all over again. Its present development is very unsuccessful; there is some fault in it. When it was being put together, perhaps, or when the moon was breaking away, something didn’t come right, and ever since everything has gone as it shouldn’t. At first the diseases were acute: what an inner fever there was during the geological upheavals! Life got the upper hand, but the disease left its traces. The balance is lost; the planet lurches from side to side. First it threw itself into quantitative absurdity: well, out came lizards the size of a house, ferns with a single leaf big enough to roof a drill hall — well, of course, all that died out. How could such absurdities live? Now it has gone the qualitative way — worse still — the brain, the brain, the nerves have developed and developed until the mind has run past reason. History will be the ruin of man; say what you like, but you’ll see — it will be his ruin!”

После этой выходки Евгений Николаевич замолчал.

After this sally Evgeny Nikolaevich fell silent.

Подали завтрак, он очень мало ел, очень мало пил и во всё время ничего не говорил, кроме «да» и «нет». Перед концом завтрака он спросил бордо, налил рюмку, отведал и поставил ее с отвращением.

Lunch was served. He ate very little, drank very little, and the whole time said nothing but “yes” and “no.” Toward the end of lunch he asked for Bordeaux, poured a glass, tasted it, and set it down in disgust.

— Что, — спросил лекарь, — видно, скверное?

“Well,” asked the doctor, “vile, is it?”

— Скверное, — отвечал пациент, и лекарь принялся стыдить трактирщика, бранить слугу, удивляться корыстолюбию людей, их эгоизму, упрекал в том, что трактирщики берут 35 процентов и все-таки обманывают.

“Vile,” answered the patient, and the doctor set about shaming the innkeeper and scolding the waiter, marveling at people’s greed and their egoism, and reproaching innkeepers with taking 35 percent and cheating all the same.

Евгений Николаевич равнодушно заметил, что он не понимает, за что сердится лекарь, что он с своей стороны не видит, отчего трактирщику не брать 65 процентов, если он может, и что он очень умно делает, продавая скверное вино, пока его покупают. Этим нравственным замечанием кончился наш завтрак.

Evgeny Nikolaevich remarked indifferently that he did not understand why the doctor was angry; that he, for his part, did not see why the innkeeper should not take 65 percent if he could; and that he was acting very wisely in selling bad wine so long as people bought it. With this moral observation our lunch came to an end.

Поврежденный с самого первого разговора удивил меня независимою отвагой своего больного ума. Он был явным образом «надломлен», и хотя лекарь уверял меня, что он во всю жизнь не имел ни большого несчастья, ни больших потрясений, я плохо верил в психологию моего доброго прозектора.

The damaged man had astonished me from our very first conversation by the independent daring of his sick mind. He was plainly “broken,” and though the doctor assured me that never in his life had he known any great misfortune or any great shock, I put little faith in the psychology of my good prosector.

Мы поехали вместе в Геную и остановились в одном из дворцов, разжалованном в наш мещанский век в отель. Евгений Николаевич не показывал ни особенного интереса к моим беседам, ни особенного отвращения от них. С доктором он беспрестанно спорил.

We traveled on together to Genoa and put up in one of its palaces, demoted in our philistine age to the rank of a hotel. Evgeny Nikolaevich showed neither any particular interest in my talk nor any particular aversion to it. With the doctor he argued incessantly.

Когда темные минуты ипохондрии подавляли его, он удалялся, запирался в комнате, редко выходил, был желто-бледен, дрожал как в ознобе, а иногда, казалось, глаза его были заплаканы. Лекарь побаивался за его жизнь, брал глупые предосторожности, удалял бритвы и пистолеты, мучил больного разводящими и ослабляющими нервы лекарствами, сажал его в теплую ванну с ароматической травой. Тот слушался с желчной и озлобленной страдательностью, возражая на всё и всё исполняя, как избалованное дитя.

When dark moments of hypochondria weighed him down, he withdrew, locked himself in his room, seldom came out, was sallow and pale, shivered as if with a fever, and sometimes, it seemed, his eyes were red with weeping. The doctor rather feared for his life and took foolish precautions: he put the razors and pistols out of the way, tormented the patient with resolvents and with medicines that weaken the nerves, and sat him in a warm bath with aromatic herbs. The patient obeyed with a bilious, embittered passivity, objecting to everything and doing everything, like a spoiled child.

В светлые минуты он был тих, мало говорил, но вдруг речь его неслась как из прорвавшейся плотины, прерываемая спазматическим смехом и нервным сжатием горла, и потом, скошенная середь дороги, она останавливалась, оставляя слушавшего в тоскливом раздумьи. Его странные парадоксальные выходки казались ему легкими, как таблица умножения. Взгляд его действительно был верен и последователен тем произвольным началам, которые он брал за основу.

In his bright moments he was quiet and said little, but suddenly his talk would rush out as from a burst dam, broken by spasmodic laughter and a nervous tightening of the throat; and then, mown down midway, it would stop, leaving the listener in dreary thought. His strange, paradoxical sallies seemed to him as easy as the multiplication table. His view was indeed true to, and consistent with, the arbitrary principles he took as its ground.

Он много знал, но авторитеты на него не имели ни малейшего влияния, — это всего более оскорбляло хорошо учившегося лекаря, который ссылался, как на окончательный суд, на Кювье или на Гумбольдта.

He knew a great deal, but authorities had not the slightest influence on him, and this, more than anything, offended the well-schooled doctor, who appealed to Cuvier or to Humboldt as to a court of last resort.

— Да отчего мне, — возражал Евгений Николаевич, — так думать, как Гумбольдт. Он умный человек, много ездил, интересно знать, что он видел и что он думает, но меня-то это не обязывает думать, как он. Гумбольдт носит синий фрак, что же и мне носить синий фрак? Вот, небось, Моисею так вы не верите.

“But why should I,” Evgeny Nikolaevich retorted, “think as Humboldt does? He is a clever man, he has traveled a great deal, it is interesting to know what he saw and what he thinks, but that does not oblige me to think as he does. Humboldt wears a blue tailcoat; must I wear a blue tailcoat too? Now Moses, I dare say, you don’t believe like that.”

— Знаете ли, — говорил глубоко уязвленный доктор, обращая речь ко мне, — что Евгений Николаевич не видит разницы между религией и наукой — что скажете?

“Do you know,” said the doctor, stung to the quick, turning to me, “that Evgeny Nikolaevich sees no difference between religion and science? What do you say to that?”

— Разницы нет, — прибавил тот утвердительно, — разве то, что они одно и то же говорят на двух наречиях.

“There is no difference,” the other added with conviction, “unless it is that they say one and the same thing in two dialects.”

— Да еще то, что одна основана на чудесах, а другая на уме, одна требует веры, а другая знания.

“And this besides: that one is founded on miracles and the other on the mind; one demands faith and the other knowledge.”

— Ну, чудеса-то там и тут, всё равно, только что религия идет от них, а наука к ним приходит. Религия так уж откровенно и говорит, что умом не поймешь, а есть, говорит, другой ум поумнее, тот, мол, сказывал вот так и так. А наука обманывает, воображая, что понимает как... а в сущности и та и другая доказывают одно, что человек неспособен знать всего, а так кое-что таки понимает; в этом сознаться не хочется, ну, по слабости человеческой люди и верят одни Моисею, другие Кювье. Какая поверка тут? Один рассказывает, как бог создавал зверей и траву, а другой — как их создавала жизненная сила. Противоположность не между знанием и откровением в самом деле, а между сомнением и принятием на веру.

“Well, there are miracles on both sides alike, it’s all one; only religion sets out from them, and science arrives at them. Religion says quite frankly that you won’t grasp it with the mind, but there is, it says, another mind, a wiser one, and that one, you see, told us thus and so. Science, though, deceives, imagining that it understands how… but in essence both the one and the other prove one thing: that man is incapable of knowing everything, though he does understand a thing or two after all. One doesn’t care to admit this, and so, out of human weakness, people believe, some Moses, others Cuvier. What verification is there here? One tells how God created the beasts and the grass, the other how the vital force created them. The opposition is really not between knowledge and revelation, but between doubt and acceptance on faith.”

— Да на что же мне принимать на веру какие-нибудь патологические истины, когда я их умом вывожу из законов организма?

“But why should I take any pathological truths on faith, when I deduce them with my mind from the laws of the organism?”

— Конечно, было бы не нужно, да ведь ни вы и никто другой не знает этих законов, ну так оно и приходится верить да помнить.

“Of course it wouldn’t be necessary; but then neither you nor anyone else knows those laws, so there’s nothing for it but to believe and remember.”

— Вы так рассуждаете, — сказал я ему шутя и взяв его за обе руки, — что я нисколько не удивлюсь, если после вашего возвращения Николай Павлович сделает вас министром народного просвещения.

“You reason in such a way,” I said to him in jest, taking him by both hands, “that I shan’t be in the least surprised if, after your return, Nikolai Pavlovich makes you Minister of Public Education.”

— Не обвиняйте меня, пожалуйста, не обвиняйте, — возразил он с чувством, — и не шутите над моими мыслями. Я сам шутил над Руссо и знаю, как Вольтер ему писал, что учиться ходить на четвереньках поздно. Трудом тяжелым и мученическим дошел я до того, что понял, откуда всё зло, понял и сам оробел. Я никому не говорил, молчал, но когда страдания и плач людей становились громче и громче, зло очевиднее и очевиднее, тогда я перестал прятать истину. Мы погибшие люди, мы жертвы вековых отклонений и платим за грехи наших праотцев. Где нас лечить! Будущие-то поколения, может, опомнятся.

“Don’t accuse me, please, don’t accuse me,” he returned with feeling, “and don’t make fun of my thoughts. I used to make fun of Rousseau myself, and I know how Voltaire wrote to him that it was too late to learn to walk on all fours. By hard and agonizing labor I reached the point of understanding where all the evil comes from; I understood, and I grew frightened myself. I told no one, I kept silent; but when people’s sufferings and weeping grew louder and louder, and the evil plainer and plainer, then I stopped hiding the truth. We are lost people; we are the victims of age-old aberrations, and we pay for the sins of our forefathers. There’s no curing us! The generations to come, perhaps, will come to their senses.”

— Итак, à la fin des fins, выздоровление человека начнется тогда, когда вместо прогресса люди пойдут вспять, с целью зачислиться со временем в орангутанги, — сказал лекарь, закуривая свежую сигару.

“And so, à la fin des fins, man’s recovery will begin when, instead of progressing, people go backward, with the aim of being enrolled in due course among the orangutans,” said the doctor, lighting a fresh cigar.

— Приблизиться к животным не мешает после неудачных опытов сделаться ангелами. Все звери рассчитаны по среде, в которой жить должны, перестановки почти всегда гибельны. Речная вода для нас приятнее и чище морской, а пустите в нее какого-нибудь морского молюска — он умрет. Человек вовсе не так богато одарен природой, как воображает; болезненное развитие его нервов и мозга увлекает его в жизнь, ему несвойственную, высшую, в ней он гибнет, чахнет, мучится! Где люди переломили эту болезнь, там они успокоились, там они довольны и были бы счастливы, если бы их оставляли в покое. Посмотрите на эти ряды поколений где-нибудь в Индии, природа им дала всё с избытком. Язва государственной и политической жизни прошла, болезненное преобладание ума над другими отправлениями организма утихло. Всемирная история их забыла, и они жили так, как людям хорошо живется, так, как людям возможно жить, до проклятой Ост-Индской кампании, которая всё перепортила.

“It does no harm to draw nearer the animals, after unsuccessful attempts to become angels. All beasts are designed for the medium in which they have to live; transplanting is almost always fatal. River water is pleasanter and cleaner to us than sea water, but put some sea mollusk into it, and it will die. Man is not nearly so richly endowed by nature as he imagines; the morbid development of his nerves and brain draws him into a life that is not natural to him, a higher one, and in it he perishes, wastes away, suffers torment! Where people have got the better of this disease, there they have grown calm, there they are content, and they would be happy if they were left in peace. Look at those rows of generations somewhere in India: nature gave them everything in abundance. The sore of state and political life has healed; the morbid predominance of the mind over the other functions of the organism has subsided. World history has forgotten them, and they lived the way people live well, the way it is possible for people to live, until the accursed East India Company, which spoiled everything.”

— Впрочем, — заметил лекарь, — толпа почти так и у нас живет.

“For that matter,” the doctor remarked, “the crowd lives almost like that back home too.”

— Это было бы важнейшее доказательство в мою пользу. То, что вы называете толпой, это-то и есть человеческий род. Но толпе не дают жить так, как она хочет, — вот беда в чем. Просвещение страшно дорого стоит. Государство, религия, солдаты морят с голоду низшие слои. Да чтобы окончательно их сгубить, развешивают перед их глазами свои богатства, они развивают в них неестественные вкусы, ненужные потребности и отнимают средства удовлетворения даже необходимых. Какое печальное, раздирающее душу положение! Снизу кишит задавленное работой, изнуренное голодом население, сверху вянет и выбивается из сил другое население, задавленное мыслью, изнуренное стремлениями, на которые так же мало ответа, как мало хлеба на голод бедных. А между этими двумя болезнями, двумя страданиями, между лихорадкой от дурной жизни и чахоткой от сумасшедших нервов, между ними лучший цвет цивилизации, ее балованные дети, единственные люди, кой-как наслаждающиеся. Кто же они? Наши помещики средней руки и здешние лавочники. Но природа себя в обиду не дает... Она клеймит за измену не хуже всякого палача, — продолжал он, ходя по комнате, и вдруг остановился перед зеркалом: — Ну, посмотрите на эту рожу — ха-ха-ха! ведь это ужасно, сравните любого крестьянина нашего со мной, новая varietas, которую Блуменбах проглядел, «кавказско-городская», к ней принадлежат чиновники и лавочники, ученые, дворяне и все эти альбиносы и кретины, которые населяют образованный мир, племя слабое, без мышц, в ревматизме, и притом глупое, злое, мелкое, безобразное, неуклюжее, точь-в-точь я, старик в тридцать пять лет, беспомощный, ненужный, который провел всю жизнь как кресс-салат, выращенный зимой между двух войлоков — фу, какая гадость! Нет, нет, так продолжаться не может, это слишком нелепо, слишком гнило! К природе... к природе на покой!.. Полно строить и перестраивать вавилонскую башню общественного устройства! Оставить ее, да и кончено! Полно домогаться невозможных вещей! Это хорошо влюбленным девочкам мечтать о крыльях, von einer besseren Natur, von einem andern Sonnenlichte. Пора домой на мягкое ложе, приготовленное природой, на свежий воздух, на дикую волю самоуправства, на могучую свободу безначалия!

“That would be the weightiest proof in my favor. What you call the crowd is precisely the human race. But the crowd is not allowed to live as it wants — that is where the trouble lies. Enlightenment comes dreadfully dear. The state, religion, the soldiers starve the lower strata. And to ruin them completely, they hang their riches out before their eyes; they develop unnatural tastes in them, needless wants, and take away the means of satisfying even the necessary ones. What a sad, heartrending state of things! Below swarms a population crushed by labor and worn out by hunger; above, another population withers and wears itself out, crushed by thought, worn out by strivings to which there is as little answer as there is bread for the hunger of the poor. And between these two diseases, these two sufferings, between the fever of a bad life and the consumption of crazed nerves, between them is the finest flower of civilization, its pampered children, the only people who enjoy life after a fashion. Who are they? Our landowners of the middling sort and the shopkeepers here. But nature does not let herself be wronged… She brands you for betrayal as well as any executioner,” he went on, walking about the room, and suddenly stopped before the mirror. “Well, look at this mug — ha-ha-ha! Why, it’s frightful; compare any peasant of ours with me. A new varietas, which Blumenbach overlooked, the ‘Caucasian-urban’: to it belong officials and shopkeepers, scholars, noblemen, and all these albinos and cretins who people the educated world, a feeble breed, without muscles, rheumatic, and stupid besides, spiteful, petty, ugly, clumsy, exactly like me, an old man at thirty-five, helpless, useless, who has spent his whole life like cress grown in winter between two pieces of felt — ugh, how vile! No, no, this cannot go on; it is too absurd, too rotten! To nature… to nature, to rest!… Enough of building and rebuilding the Tower of Babel of the social order! Leave it, and have done with it! Enough of striving after impossible things! It is all very well for little girls in love to dream of wings, von einer besseren Natur, von einem andern Sonnenlichte. It is time to go home, to the soft couch nature has made ready, to the fresh air, to the wild liberty of self-will, to the mighty freedom of anarchy!”

И Евгений Николаевич, раскрасневшийся в лице, с жилами, налившимися кровью на лбу, вдруг сморщился, сделал серьезный вид и упорно замолчал.

And Evgeny Nikolaevich, flushed in the face, the veins on his forehead swollen with blood, suddenly made a wry face, put on a serious air, and fell stubbornly silent.

А. И. Герцен.

Alexander Herzen

From Alexander Herzen’s “The Damaged Man” («Поврежденный», written 1851, printed 1854), chapters II and III, shortened by Tolstoy.

Translation notes

The front hall (передняя) was where a house’s footmen sat waiting: he had been born a house serf in one of those provinces. ↑
Half of a Russian proverb: “Mountain never meets mountain, but man meets man.” ↑
«Кровь с молоком», literally “blood and milk”: the Russian image of ruddy health. ↑
Latin, kept as Tolstoy gives it: “a sound mind in a sound body”, Juvenal’s mens sana in corpore sano turned round. ↑
À livre ouvert: French, “at sight”, literally “from the open book”; Herzen glosses it himself. A prosector prepares the dissections for anatomy lectures. ↑
The pneumogastric nerve: the vagus. ↑
«За границей», “abroad”, is literally “beyond the border”; the doctor’s «и в границах» is “and within the borders”. ↑
Nikolai Pavlovich: the Emperor Nicholas I, by name and patronymic. ↑
«Фаут»: Herzen’s borrowing of the French faute, “fault”. The drill hall is «экзерциргаус», the German Exerzierhaus; Moscow’s, the Manege, was known for its vast roof without pillars. “The mind has run past reason”: the idiom «ум за разум зашел», “to be muddled”, taken at its word. ↑
«Мещанский»: Herzen’s word for the shopkeeping, bourgeois spirit of his age. ↑
Resolvents («разводящие»): medicines meant to disperse the abdominal “obstructions” then blamed for hypochondria. ↑
The jest: Nicholas I’s Ministry of Public Education put faith before inquiry, and in 1850 it ended the teaching of philosophy in the universities. ↑
Voltaire’s letter of 1755, thanking Rousseau for his Discourse on Inequality: reading it, he wrote, made one long to walk on all fours, but he had lost the habit more than sixty years before. ↑
French, kept as Tolstoy gives it: “when all is said and done” (literally “at the end of ends”). ↑
The Jubilee prints «Ост-Индской кампании», an older spelling of «компании», “company”: the East India Company. ↑
Varietas: Latin, “variety”; Blumenbach divided mankind into five varieties, the first of them the Caucasian. The German, kept as Tolstoy gives it: “of a better nature, of another sunlight”. ↑

Where each paragraph came from

From «Поврежденный» · close to the original .

Original · Russian

…Когда я пришел в гостиницу, на дворе уже было очень жарко, я сел на балконе. Перед глазами тянулась длинной ниткой обожженная солнцем дорога, она шла у самого моря, по узенькой нарезке, огибавшей гору.