From a LetterИз письма

Il a sous les yeux le spectacle d’un univers qui était avant lui, qui demeurera après lui, qu’il sent, qu’il sait être éternel et à l’éternité duquel il voudrait être mêlé.

Puisqu’il a commencé, il ne veut pas finir.

Il appelle à grands cris, il implore à voix basse la certitude qui se dérobe toujours, heureusement, car elle serait l’immobilité et la mort, le moteur le plus puissant de l’énergie humaine étant l’inconnu.

Comme il ne peut se fixer dans la certitude, il va et vient dans l’idéal vague, et quelques écarts qu’il fasse dans le scepticisme et la négation, par orgueil, par curiosité, par colère, par mode, il retourne toujours à l’espérance dont il ne peut décidément pas se passer. Querelles d’amoureux.

Перед ним был мир, который был до него и останется после него, и он знает, что мир этот вечен и что он желал бы участвовать в этой вечности.

Так как он знает, что он начался, он не хочет кончиться.

Так как сильнейший двигатель человеческой энергии есть неизвестное, так как он не может установиться в достоверности, он носится в неопределенных идеалах, и как бы далеко он ни отклонялся в скептицизм, в отрицания, вследствие гордости, любопытства, злобы, моды, он всегда возвращается к надежде, без которой он не может жить.

Это как ссора влюбленных: ненадолго.

Il y a donc quelquefois obscuration, il n’y a jamais oblitération complète de l’idéal humain.

Il passe dessus des buées philosophiques comme des nuées sur la lune, mais l’astre blanc poursuit toujours sa route où il reparaît, tout à coup, intact et lumineux.

Cet irrésistible besoin d’idéal, chez l’homme, explique qu’il se soit jeté avec confiance, avec ravissement, sans contrôle rationnel dans les différentes formules religieuses qui, tout en lui promettant l’infini, le lui présentaient, conforme à sa nature, en même temps qu’elles l’enfermaient dans des limites toujours nécessaires, même à l’idéal.

Так что бывает иногда затемнение, но нет никогда полного исчезновения человеческого идеала.

Эта неудержимая потребность идеала в человеке объясняет то, что человек бросался с таким доверием, с таким восторгом, без разумного контроля в различные религиозные формулы, которые, обещая ему бесконечное, предлагали его ему сообразно его природе и ставили его в известные рамки, всегда необходимые даже для идеала.

Mais voilà que, depuis des siècles déjà, à chaque nouvelle étape, des hommes nouveaux sortent de l’ombre, de plus en plus nombreux, depuis cent ans surtout, qui, au nom de la raison, de la science, de l’observation, contestent les vérités, les déclarent relatives, et veulent détruire les formules qui les contiennent.

Но вот уже давно при каждой станции движения человечества новые люди выходят из мрака в всё большем и большем количестве, в особенности за последние 100 лет, и люди эти во имя разума, науки, наблюдения отрицают истины, объявляют их относительными и хотят разрушить те формулы, которые их содержат.

Pour conclure, ou plutôt pour finir, la Puissance, quelle qu’elle soit, qui a créé le monde, lequel ne me paraît définitivement pas s’être créé lui-même, s’étant, jusqu’à nouvel ordre, réservé à elle seule, tout en nous prenant pour instruments, le privilège de savoir pourquoi elle nous a faits et où elle nous mène …

… cette Puissance, malgré toutes les intentions qu’on lui a prêtées et toutes les sommations qu’on lui a faites, paraissant de plus en plus résolue à garder son secret, je crois, si je puis dire ici tout ce que je pense, que l’Humanité commence à renoncer à pénétrer ce mystère éternel.

Elle est allée aux religions, qui ne lui ont rien prouvé, puisqu’elles étaient diverses ; elle est allée aux philosophies, qui ne lui en ont pas démontré davantage, puisqu’elles étaient contradictoires ; elle va essayer, maintenant, de se tirer d’affaire toute seule, avec son simple instinct et son simple bon sens, et, puisqu’elle est sur la terre sans savoir pourquoi ni comment, elle va tâcher d’être aussi heureuse que possible, par les seuls moyens que la terre lui fournit.

И, наконец, та сила, какая бы она ни была, которая сотворила мир, так как он, как мне кажется, все-таки не мог сотвориться сам, сделав нас своими орудиями, удержала за собой право знать, зачем она нас сделала и куда она нас ведет.

Человечество обращалось к религиям, которые ничего не доказали ему, потому что они были различны; обращалось к философиям, которые не более того разъяснили ему, потому что они были противоречивы; оно постарается теперь управиться одно с своим простым инстинктом и своим здравым смыслом, и так как оно живет на земле, не зная зачем и как, оно постарается быть настолько счастливым, насколько это возможно, теми средствами, которые предоставляет ему наша планета.

Dernièrement Zola, dans un remarquable discours aux étudiants, leur a conseillé, comme remède et même comme panacée à toutes les difficultés de la vie, le travail.

Labor improbus omnia vincit.

Le remède est connu ; il n’en reste pas moins bon, mais il n’est pas, il n’a jamais été, il ne sera jamais suffisant.

Cette âme, elle aussi, est en travail incessant, en évolution continue vers la lumière et la vérité. Tant qu’elle n’aura pas reçu toute la lumière et conquis toute la vérité, elle tourmentera l’homme.

Недавно Золя в замечательной речи, обращенной к студентам, советовал им как лекарство, даже как панацею против всех затруднений в жизни, — труд.

Лекарство известно, и от этого оно не менее хорошо, но оно всегда было и продолжает быть недостаточным.

Эта-то душа находится в неперестающем труде, в постоянном развитии и стремлении к свету и истине. До тех пор, пока она не получит весь свет и не завоюет всю истину, она будет мучать человека.

Eh bien ! elle ne l’a jamais autant harcelé, elle ne lui a jamais autant imposé son empire qu’aujourd’hui.

Elle est pour ainsi dire répandue dans la masse de l’air que tout le monde respire.

И вот — она никогда так не занимала, никогда не налагала с такою силою свою власть на человека, как в наше время.

Она, так сказать, разлита во всем том воздухе, который вдыхает мир.

Les quelques âmes individuelles qui avaient eu isolément la volonté de la régénération sociale, se sont peu à peu cherchées, appelées, rapprochées, réunies, comprises, et elles ont formé un groupe, un centre d’attraction, vers lequel volent maintenant les autres âmes, des quatre points du globe, comme font les alouettes vers le miroir …

… elles ont, de la sorte, constitué, pour ainsi dire, une âme collective, afin que les hommes réalisent désormais, en commun, consciemment et irrésistiblement, l’union prochaine et le progrès régulier des nations récemment encore hostiles les unes aux autres.

Cette âme nouvelle, je la retrouve et la reconnais dans les faits qui semblent le plus propres à la nier.

Те несколько индивидуальных душ, которые отдельно желали общественного перерождения, мало-помалу отыскали, призвали друг друга, сблизились, соединились, поняли себя и составили группу, центр притяжения, к которому стремятся теперь другие души с четырех концов света, как летят жаворонки на зеркало: они составили таким образом общую, коллективную душу с тем, чтобы люди вперед осуществляли сообща, сознательно и неудержимо предстоящее единение и правильный прогресс наций, недавно еще враждебных друг другу.

Эту новую душу я нахожу и узнаю в явлениях, которые кажутся более всего отрицающими ее.

Ces armements de tous les peuples, ces menaces que leurs représentants s’adressent, ces reprises de persécutions de races, ces inimitiés entre compatriotes et jusqu’à ces gamineries de la Sorbonne, sont des exemples de mauvais aspect mais non de mauvais augure.

Ce sont les dernières convulsions de ce qui va disparaître.

Le corps social procède comme le corps humain.

La maladie n’y est que l’effort violent de l’organisme pour se débarrasser d’un élément morbide et nuisible.

Эти вооружения всех народов, эти угрозы, которые делают друг другу их представители, эти возобновления гонений известных народностей, эти враждебности между соотечественниками и даже эти ребячества Сорбонны суть явления дурного вида, но не дурного предзнаменования.

Болезнь в этом случае есть только энергическое усилие организма освободиться от смертоносного начала.

Ceux qui ont profité et qui comptaient profiter longtemps encore, toujours, des errements du passé, s’unissent donc pour qu’il n’y soit rien modifié.

De là ces armements, ces menaces, ces persécutions ; mais si vous regardez attentivement, vous verrez que tout cela est purement extérieur.

C’est colossal et vide.

Те, которые воспользовались и надеялись еще долго и всегда пользоваться заблуждениями прошедшего, соединяются с целью помешать всякому изменению.

Всё это колоссально, но пусто.

L’âme n’y est plus ; elle a passé autre part ; ces millions d’hommes armés, qui font l’exercice tous les jours en vue d’une guerre d’extermination générale, ne haïssent pas ceux qu’ils doivent combattre, et aucun de leurs chefs n’ose déclarer cette guerre.

Quant aux revendications, même comminatoires, qui partent de ceux qui souffrent en bas, une grande et sincère pitié, qui les reconnaît enfin légitimes, commence à répondre d’en haut.

Все эти миллионы вооруженных людей, которые каждый день упражняются в виду всеобщей истребительной войны, не ненавидят уже тех, с которыми они должны сражаться, и ни один из их начальников не смеет объявить войны.

Что касается до упреков, даже заражающих, которые слышатся снизу, то уже сверху начинает отвечать им признающее их справедливость великое и искреннее сострадание.

L’entente est inévitable, dans un temps donné, plus proche qu’on ne le suppose.

Je ne sais pas si c’est parce que je vais bientôt quitter la terre, et si les lueurs d’au-dessous de l’horizon qui m’éclairent déjà me troublent la vue, mais je crois que notre monde va entrer dans la réalisation des paroles : « Aimez-vous les uns les autres », sans se préoccuper, d’ailleurs, si c’est un homme ou un Dieu qui les a dites.

Взаимное понимание неизбежно наступит в определенное время и более близкое, чем мы полагаем.

Я не знаю, происходит ли это оттого, что я скоро уйду из этого мира и что свет, исходящий из-под горизонта, освещающий меня, уже затемняет мне зрение, но я думаю, что наш мир вступает в эпоху осуществления слов: «Любите друг друга», без рассуждения о том, кто сказал эти слова: бог или человек.

Le mouvement spiritualiste qu’on signale de toutes parts, et que tant d’ambitieux ou de naïfs croient pouvoir diriger, va être absolument humanitaire.

Les hommes, qui ne font rien avec modération, vont être pris de la folie, de la fureur de s’aimer.

Ça n’ira pas tout seul tout de suite, évidemment ; il y aura quelques malentendus, sanglants peut-être, tant nous avons été dressés et habitués à nous haïr, quelquefois par ceux-là mêmes qui avaient reçu mission de nous apprendre à nous aimer …

… mais, comme il est évident que cette grande loi de fraternité doit s’accomplir un jour, je suis convaincu que les temps commencent où nous allons irrésistiblement vouloir que cela soit.

Спиритуалистическое движение, заметное со всех сторон и которым столько самолюбивых и наивных людей думают управлять, будет безусловно человечно.

Будут недоразумения, может быть и кровавые: так уж мы воспитаны и приучены ненавидеть друг друга часто теми самыми людьми, которые призваны научать нас любви.