The week’s reading, after October 6Недельное чтение после 6 октября

Living RelicsЖивые мощи

Живые мощи

Ivan Turgenev’s story (1874) from A Sportsman’s Sketches, shortened by Tolstoy, who also moves one of Lukerya’s dreams; the epigraph, two lines of Fyodor Tyutchev’s, is Turgenev’s.

Край родной долготерпенья —

Native land of long-suffering —

Край ты русского народа!..

You land of the Russian people!…

Ф. Тютчев.

Fyodor Tyutchev

На следующий день я проснулся ранехонько. Солнце только что встало; на небе не было ни одного облачка; всё кругом блестело сильным двойным блеском: блеском молодых утренних лучей и вчерашнего ливня. — Пока мне закладывали таратайку, я пошел побродить по небольшому, некогда фруктовому, теперь одичалому саду, со всех сторон обступившему флигелек своей пахучей, сочной глушью. Ах, как было хорошо на вольном воздухе, под ясным небом, где трепетали жаворонки, откуда сыпался серебряный бисер их звонких голосов! На крыльях своих они, наверно, унесли капли росы, и песни их казались орошенными росою. Я даже шапку снял с головы и дышал радостно — всею грудью... На склоне неглубокого оврага, возле самого плетня, виднелась пасека; узенькая тропинка вела к ней, извиваясь змейкой между сплошными стенами бурьяна и крапивы, над которыми высились бог ведает откуда занесенные остроконечные стебли темнозеленой конопли.

The next day I woke very early. The sun had only just risen; there was not a single cloud in the sky; everything around shone with a strong double brilliance: the brilliance of the young morning rays and of yesterday’s downpour. While my light cart was being harnessed, I went for a stroll in the small garden, once an orchard, now run wild, which hemmed in the little lodge on every side with its fragrant, lush thicket. Ah, how good it was in the open air, under the clear sky, where the larks were fluttering, and from where the silver beads of their ringing voices came showering down! On their wings, surely, they had carried off drops of dew, and their songs seemed sprinkled with dew. I even took my cap off my head and breathed joyfully, filling my lungs… On the slope of a shallow ravine, right by the wattle fence, an apiary could be seen; a narrow little path led to it, winding like a snake between solid walls of tall weeds and nettles, above which rose the pointed stalks of dark green hemp, carried there from God knows where.

Я отправился по этой тропинке; дошел до пасеки. Рядом с нею стоял плетеный сарайчик, так называемый омшаник, куда ставят улья на зиму. Я заглянул в полуоткрытую дверь; темно, тихо, сухо; пахнет мятой, мелиссой. В углу приспособлены подмостки, и на них, прикрытая одеялом, какая-то маленькая фигура... Я пошел было прочь...

I set off along this path and came to the apiary. Beside it stood a little wicker shed, a so-called omshanik, where the hives are put for the winter. I glanced in at the half-open door: dark, quiet, dry; a smell of mint and lemon balm. In a corner a platform had been rigged up, and on it, covered with a blanket, some small figure… I was about to go away…

— Барин! а, барин! Петр Петрович! — послышался мне голос, слабый, медленный и сиплый, как шелест болотной осоки.

“Master! Oh, master! Pyotr Petrovich!” came a voice, weak, slow, and hoarse, like the rustle of marsh sedge.

Я остановился.

I stopped.

— Петр Петрович! Подойдите, пожалуйста! — повторил голос. Он доносился до меня из угла с тех, замеченных мною, подмостков.

“Pyotr Petrovich! Come here, please!” the voice repeated. It reached me from the corner, from the platform I had noticed.

Я приблизился и остолбенел от удивления. Передо мною лежало живое человеческое существо; но что это было такое?

I drew near and was struck dumb with amazement. Before me lay a living human being; but what sort of thing was it?

Голова совершенно высохшая, одноцветная, бронзовая, — ни дать ни взять — икона старинного письма; нос узкий, как лезвие ножа; губ почти не видать, — только зубы белеют и глаза, да из-под платка выбиваются на лоб жидкие пряди желтых волос. У подбородка, на складке одеяла, движутся, медленно перебирая пальцами как палочками, две крошечные руки тоже бронзового цвета. Я вглядываюсь попристальнее: лицо не только не безобразное, даже красивое, — но страшное, необычайное. И тем страшнее кажется мне это лицо, что по нем, по металлическим его щекам, я вижу — силится... силится и не может расплыться улыбка.

The head completely withered, all of one color, bronze — for all the world an icon painted in the old style; the nose narrow as a knife blade; the lips almost invisible — only the teeth and the eyes show white, and from under the kerchief thin wisps of yellow hair straggle onto the forehead. By the chin, on a fold of the blanket, two tiny hands, also the color of bronze, are moving, slowly working fingers like little sticks. I look more closely: the face is not merely not ugly, it is even beautiful — but terrible, extraordinary. And this face seems all the more terrible to me because over it, over its metallic cheeks, I see a smile trying… trying and unable to spread.

— Вы меня не узнаете, барин? — прошептал опять голос; он словно испарялся из едва шевелившихся губ. — Да и где узнать! Я — Лукерья... Помните, что хороводы у матушки у вашей, в Спасском, водила, помните... Помните, я еще запевалой была?

“Don’t you know me, master?” the voice whispered again; it seemed to evaporate from the barely moving lips. “And how could you know me! I’m Lukerya… Remember, I used to lead the round dances at your mother’s, at Spasskoye, remember… Remember, I was the one who started the songs?”

— Лукерья! — воскликнул я. — Ты ли это? Возможно ли?

“Lukerya!” I cried. “Is it you? Can it be?”

— Я, да, барин, — я. Я — Лукерья.

“It’s me, yes, master — me. I’m Lukerya.”

Я не знал, что сказать, и как ошеломленный глядел на это темное, неподвижное лицо с устремленными на меня светлыми и мертвенными глазами. Возможно ли? Эта мумия — Лукерья, первая красавица во всей нашей дворне, — высокая, полная, белая, румяная, — хохотунья, плясунья, певунья! Лукерья, умница Лукерья, за которою ухаживали все наши молодые парни, по которой я сам втайне вздыхал, я — шестнадцатилетний мальчик!

I did not know what to say, and, as though stunned, I gazed at this dark, motionless face with its bright, deathly eyes fixed on me. Could it be? This mummy — Lukerya, the first beauty among all our household serfs — tall, plump, fair-skinned, rosy — a girl for laughing, for dancing, for singing! Lukerya, clever Lukerya, whom all our young lads courted, for whom I myself secretly sighed, I — a boy of sixteen!

— Помилуй, Лукерья, — проговорил я, наконец, — что это с тобой случилось?

“Good heavens, Lukerya,” I said at last, “what has happened to you?”

— А беда такая стряслась! Да вы не побрезгуйте, барин, не погнушайтесь несчастием моим, — сядьте вон на кадушечку — поближе, а то вам меня не слышно будет... вишь, я какая голосистая стала!.. Ну, уж и рада же я, что увидала вас! Как это вы в Алексеевку попали?

“Oh, such a misfortune befell me! But don’t be squeamish, master, don’t shrink from my misfortune — sit down there on the little tub — closer, or you won’t be able to hear me… see what a loud voice I’ve got now!… Well, how glad I am to see you! How did you come to be in Alexeyevka?”

Лукерья говорила очень тихо и слабо, но без остановки.

Lukerya spoke very softly and weakly, but without stopping.

— Меня Ермолай охотник сюда завез. Но расскажи же ты мне...

“Yermolai the hunter brought me here. But do tell me…”

— Про беду-то мою рассказать? Извольте, барин. — Случилось это со мной уже давно, лет шесть или семь. Меня тогда только что помолвили за Василья Полякова — помните, такой из себя статный был, кудрявый — еще буфетчиком у матушки у вашей служил? Да вас уже тогда в деревне не было: в Москву уехали учиться. Очень мы с Василием слюбились; из головы он у меня не выходил; а дело было весною. Вот, раз, ночью... уж и до зари недалеко... а мне не спится: соловей в саду таково удивительно поет сладко!.. Не вытерпела я, встала и вышла на крыльцо его послушать. Заливается он, заливается... И вдруг мне почудилось: зовет меня кто-то Васиным голосом, тихо так: Луша! Я глядь в сторону, да знать спросонья — оступилась, так прямо с рундучка и полетела вниз — да о-землю хлоп! И, кажись, не сильно я расшиблась, потому — скоро поднялась и к себе в комнату вернулась. Только словно у меня что внутри — в утробе — порвалось... Дайте дух перевести... с минуточку... барин...

“About my misfortune? As you wish, master. It happened to me a long time ago now, six or seven years. I had just been betrothed then to Vasily Polyakov — remember, such a fine figure of a man he was, curly-haired — he served as butler at your mother’s? But you weren’t in the country by then: you’d gone off to Moscow to study. Vasily and I had grown very fond of each other; I couldn’t get him out of my head; and it was springtime. Well, one night… it wasn’t long till dawn… and I couldn’t sleep: a nightingale in the garden was singing so wonderfully sweet!… I couldn’t bear it, I got up and went out onto the porch to listen to him. How he trills and trills… And all of a sudden I fancied someone was calling me in Vasya’s voice, so softly: Lusha! I look around, and, half asleep, I suppose, I missed my footing and went flying straight down off the top step — and smack onto the ground! And I don’t think I hurt myself badly, because I soon got up and went back to my room. Only it was as if something inside me — deep in my belly — had torn… Let me catch my breath… just a minute… master…”

Лукерья умолкла, а я с изумлением глядел на нее. Изумляло меня собственно то, что она рассказ свой вела почти весело, без охов и вздохов, нисколько не жалуясь и не напрашиваясь на участие.

Lukerya fell silent, and I gazed at her in amazement. What amazed me was precisely that she told her story almost cheerfully, without moans and sighs, not complaining in the least and not angling for sympathy.

— С самого того случая, — продолжала Лукерья, — стала я сохнуть, чахнуть; чернота на меня нашла; трудно мне стало ходить, а там уже — полно и ногами владеть; ни стоять, ни сидеть не могу; всё бы лежала, и ни пить, ни есть не хочется: всё хуже да хуже. Матушка ваша, по доброте своей, и лекарям меня показывала и в больницу посылала. Однако облегченья мне никакого не вышло. И ни один лекарь даже сказать не мог, что за болезнь у меня за такая. Чего они со мной только не делали: железом раскаленным спину жгли, в колотый лед сажали — и всё ничего. Совсем я окостенела под конец... Вот и порешили господа, что лечить меня больше нечего, а в барском доме держать калек неспособно... ну, и переслали меня сюда — потому, тут у меня родственники есть. Вот я и живу, как видите.

“Ever since that accident,” Lukerya went on, “I began to wither and waste away; a blackness came over me; it got hard for me to walk, and then I lost the use of my legs altogether; I can’t stand or sit; all I want to do is lie there, and I don’t want to eat or drink: worse and worse. Your mother, in her kindness, showed me to doctors and sent me to the hospital. But I got no relief from it at all. And not one doctor could even say what sort of illness I had. What didn’t they do to me: burned my back with a red-hot iron, sat me in broken ice — and all for nothing. In the end I went quite stiff… So the masters decided there was no use treating me any more, and it wouldn’t do to keep cripples in the manor house… so they sent me here, because I’ve got relatives here. And here I live, as you see.”

Лукерья опять умолкла и опять усилилась улыбнуться.

Lukerya fell silent again, and again tried hard to smile.

— Это, однакоже, ужасно, твое положение! — воскликнул я. И, не зная, что прибавить, спросил. — А что же Поляков Василий?

“But this is terrible, this condition of yours!” I exclaimed. And, not knowing what to add, I asked, “And what about Vasily Polyakov?”

Очень глуп был этот вопрос.

It was a very stupid question.

Лукерья отвела глаза немного в сторону.

Lukerya turned her eyes a little aside.

— Что Поляков? Потужил-потужил — да и женился на другой, на девушке из Глинного. Знаете Глинное? От нас недалече. Аграфеной ее звали. Очень он меня любил, — да ведь человек молодой — не оставаться же ему холостым. И какая уж я ему могла быть подруга? А жену он нашел себе хорошую, добрую, — и детки у них есть. Он тут, у соседа, в приказчиках живет: матушка ваша по пачпорту его отпустила, и очень ему, слава богу, хорошо.

“What about Polyakov? He grieved and grieved — and then married another, a girl from Glinnoye. Do you know Glinnoye? It’s not far from us. Agrafena her name was. He loved me very much — but then he’s a young man — he couldn’t stay a bachelor. And what sort of companion could I be to him? And he’s found himself a good, kind wife — and they have children. He lives near here, at a neighbor’s, as his steward: your mother let him go on a passport, and he’s doing very well, thank God.”

— И так ты всё лежишь да лежишь? — спросил я опять.

“And so you just lie and lie like this?” I asked again.

— Вот так и лежу, барин, седьмой годок. Летом-то я здесь лежу, в этой плетушке, а как холодно станет — меня в предбанник перенесут. Там лежу.

“That’s just how I lie, master, going on seven years now. In summer I lie here, in this wicker shed, and when it turns cold they carry me into the front room of the bathhouse. There I lie.”

— Кто же за тобой ходит? Присматривает кто?

“Who looks after you? Does anyone see to you?”

— А добрые люди здесь есть тоже. Меня не оставляют. Да и ходьбы за мной немного. Есть-то, почитай, что не ем ничего, а вода — вон она, в кружке-то: всегда стоит припасенная, чистая, ключевая вода. До кружки-то я сама дотянуться могу: одна рука у меня еще действовать может. Ну, девочка тут есть, сиротка; нет, нет, да и наведается, спасибо ей. Сейчас тут была... Вы ее не встретили? Хорошенькая такая, беленькая. Она цветы мне носит; большая я до них охотница; до цветов-то. Садовых у нас нет, — были да перевелись. Но ведь и полевые цветы хороши; пахнут еще лучше садовых. Вот хоть бы ландыш... на что приятнее!

“Oh, there are kind people here too. They don’t abandon me. And there’s not much looking after to do for me. As for eating, I hardly eat anything, you might say, and water — there it is, in the mug: always standing ready, clean spring water. I can reach the mug myself: one hand still works. Well, and there’s a little girl here, an orphan; every now and then she looks in, and I’m grateful to her. She was here just now… Didn’t you meet her? Such a pretty little thing, fair. She brings me flowers; I’m very fond of them, of flowers. We have no garden ones — there were, but they died out. But wild flowers are lovely too; they smell even better than garden ones. Take the lily of the valley, now… what could be sweeter!”

— И не скучно, не жутко тебе, моя бедная Лукерья?

“And don’t you find it dull, and eerie, my poor Lukerya?”

— А что будешь делать? Лгать не хочу — сперва очень томно было; а потом привыкла, обтерпелась — ничего; иным еще хуже бывает.

“What’s to be done? I won’t tell a lie: at first it was very dreary; but then I got used to it, learned to bear it — it’s nothing; others have it even worse.”

— Это каким же образом?

“How so?”

— А у иного и пристанища нет! А иной — слепой или глухой! А я, слава богу, вижу прекрасно и всё слышу, всё. Крот под землею роется — я и то слышу. И запах я всякий чувствовать могу, самый какой ни на есть слабый! Гречиха в поле зацветет или липа в саду — мне и сказывать не надо: я первая сейчас слышу. Лишь бы ветерком бы оттуда потянуло. Нет, что бога гневить? — многим хуже моего бывает. Хоть бы то взять: иной здоровый человек очень легко согрешить может, а от меня сам грех отошел. Намеднись отец Алексей, священник, стал меня причащать, да и говорит: «Тебя, мол, исповедывать нечего, — разве ты в твоем состоянии согрешить можешь?» Но я ему ответила: а мысленный грех, батюшка? «Ну, говорит, а сам смеется, это грех не великий». — Да я, должно быть, и этим самым, мысленным грехом, не больно грешна, — продолжала Лукерья, — потому, я так себя приучила: не думать, а пуще того — не вспоминать. Время скорей проходит.

“Why, some have no shelter at all! And some are blind or deaf! But I, thank God, see perfectly well and hear everything, everything. A mole digs under the ground — even that I hear. And I can smell any smell, even the very faintest! Buckwheat comes into flower in the field, or a linden in the garden — no need to tell me: I’m the first to smell it, straight away. So long as a little breeze blows from there. No, why anger God? Many have it worse than me. Just take this: many a healthy man can sin very easily, but sin itself has gone away from me. The other day Father Alexei, the priest, was giving me communion, and he says, ‘There’s no need to hear your confession: how can you sin, in your condition?’ But I answered him: and sins of thought, Father? ‘Well,’ he says, and he laughs himself, ‘that’s no great sin.’ But I don’t suppose I’m much of a sinner even in that very sin, the sin of thought,” Lukerya went on, “because I’ve trained myself like this: not to think, and still more, not to remember. The time passes quicker.”

Я, признаюсь, удивился.

I was astonished, I confess.

— Ты всё одна да одна, Лукерья; как же ты можешь помешать, чтобы мысли тебе в голову не шли? Или ты всё спишь?

“You are always alone, Lukerya; how can you keep thoughts from coming into your head? Or do you sleep all the time?”

— Ой, нет, барин! Спать-то я не всегда могу. Хоть и больших болей у меня нет, а ноет у меня там, в самом нутре, и в костях тоже; не дает спать, как следует. Нет... а так, лежу я себе, лежу-полеживаю — и не думаю; чую, что жива, дышу — и вся я тут. Смотрю, слушаю. Пчелы на пасеке жужжат да гудят; голубь на крышу сядет и заворкует; курочка-наседочка зайдет с цыплятами крошек поклевать; а то воробей залетит или бабочка — а мне очень приятно. В позапрошлом году так даже ласточки вон там, в углу, гнездо себе свили и детей вывели. Уж как же оно было занятно! — Одна влетит, к гнездышку припадет, деток накормит — и вон. Глядишь — уж на смену ей другая. Иногда не влетит, только мимо раскрытой двери пронесется, а детки тотчас — ну пищать да клювы разевать... Я их и на следующий год поджидала, да их, говорят, один здешний охотник из ружья застрелил. И на что покорыстился? Вся-то она, ласточка, не больше жука... Какие вы, господа охотники, злые!

“Oh, no, master! I can’t always sleep. Though I have no great pains, there’s an ache down there, deep inside, and in my bones too; it won’t let me sleep properly. No… I just lie here, lie and lie — and don’t think; I feel I’m alive, I breathe — and that’s all of me. I look, I listen. The bees in the apiary buzz and hum; a pigeon lands on the roof and starts cooing; a little brood hen comes in with her chicks to peck up crumbs; or else a sparrow flies in, or a butterfly — and I like it very much. The year before last some swallows even built themselves a nest over there in the corner, and raised their young. Oh, how entertaining it was! One flies in, clings to the little nest, feeds the little ones — and out. You look — and there’s the other already, taking her turn. Sometimes she doesn’t fly in, only sweeps past the open door, and the little ones at once — well, squeaking and opening their beaks wide… I waited for them the next year too, but they say one of the hunters here shot them with his gun. And what did he think he’d gain? The whole swallow is no bigger than a beetle… How cruel you are, you gentlemen hunters!”

— Я ласточек не стреляю, — поспешил я заметить.

“I don’t shoot swallows,” I hastened to remark.

— А то раз, — начала опять Лукерья, — вот смеху-то было! Заяц забежал, право! Собаки, что ли, за ним гнались, — только он прямо в дверь как прикатит!.. Сел близехонько — и долго-таки сидел, — всё носом водил и усами дергал — настоящий офицер! И на меня смотрел. Понял, значит, что я ему не страшна. Наконец встал, прыг-прыг к двери, на пороге оглянулся — да и был таков! Смешной такой!

“And another time,” Lukerya began again, “what a laugh that was! A hare ran in, truly! Dogs were chasing him, I suppose — anyway, he came tumbling straight in at the door!… He sat down ever so close — and sat a good long while — kept twitching his nose and his whiskers — a real officer! And he looked at me. He understood, you see, that he had nothing to fear from me. At last he got up, hop, hop to the door, looked back on the threshold — and was gone! So funny he was!”

Лукерья взглянула на меня... аль, мол, не забавно? Я, в угоду ей, посмеялся. Она покусала пересохшие губы.

Lukerya glanced at me… as if to say, wasn’t that funny? To please her, I laughed. She bit her parched lips.

— Ну, зимою, конечно, мне хуже: потому — темно; свечку зажечь жалко, да и к чему? Я хоть грамоте знаю и читать завсегда охоча была, но что читать? Книг здесь нет никаких, да хоть бы и были, как я буду держать ее, книгу-то? Отец Алексей мне, для рассеянности, принес календарь, да видит, что пользы нет, взял да унес опять. Однако хоть и темно, а всё слушать есть что: сверчок затрещит, али мышь где скрестись станет. — Вот тут-то хорошо: не думать!

“Well, in winter, of course, it’s worse for me, because it’s dark; it’s a pity to burn a candle, and what for? Though I know my letters and was always fond of reading, what is there to read? There are no books here at all, and even if there were, how would I hold it, the book? Father Alexei brought me a calendar to take my mind off things, but he saw it was no use, so he took it and carried it away again. But even though it’s dark, there’s still something to listen to: a cricket starts chirping, or a mouse starts scratching somewhere. That’s when it’s good: not thinking!”

— А то я молитвы читаю, — продолжала, отдохнув немного, Лукерья. — Только немного я знаю их, этих самых молитв. Да и на что я стану господу богу наскучать? О чем я его просить могу? Он лучше меня знает, чего мне надобно. Послал он мне крест — значит, меня он любит. Так нам велено это понимать. Прочту отче наш, богородицу, акафист всем скорбящим, — да и опять полеживаю себе безо всякой думочки. И ничего!

“And then I say my prayers,” Lukerya went on, after resting a little. “Only I don’t know many of them, of these prayers. And besides, why should I weary the Lord God? What can I ask him for? He knows better than I do what I need. He has sent me a cross: that means he loves me. That is how we are told to understand it. I say the Our Father, the prayer to the Mother of God, the akathist for all who sorrow — and then I lie here again without a thought in my head. And it’s all right!”

Прошло минуты две. Я не нарушал молчания и не шевелился на узенькой кадушке, служившей мне сиденьем. Жестокая, каменная неподвижность лежавшего передо мною живого несчастного существа сообщилась и мне: я тоже словно оцепенел.

About two minutes went by. I did not break the silence and did not stir on the narrow little tub that served me as a seat. The cruel, stony immobility of the living, unhappy being lying before me had passed into me as well: I too seemed numbed.

— Послушай, Лукерья, — начал я, наконец. — Послушай, какое я тебе предложение сделаю. Хочешь, я распоряжусь: тебя в больницу перевезут, в хорошую, городскую больницу? Кто знает, быть может, тебя еще вылечат? Во всяком случае, ты одна не будешь...

“Listen, Lukerya,” I began at last. “Listen, here is what I propose. Would you like me to make arrangements for you to be moved to a hospital, a good hospital in town? Who knows, perhaps they may still cure you? In any case, you won’t be alone…”

Лукерья чуть-чуть двинула бровями.

Lukerya moved her eyebrows ever so slightly.

— Ох, нет, барин, — промолвила она озабоченным шепотом, — не переводите меня в больницу, не трогайте меня. Я там только больше муки приму. Уж куда меня лечить!.. Вот так-то раз доктор сюда приезжал; осматривать меня захотел. Я его прошу: не тревожьте вы меня, Христа ради. Куда! переворачивать меня стал, руки, ноги разминал, разгинал; говорит: это я для учености делаю; на то я служащий человек, ученый! Потормошил, потормошил меня, назвал мне мою болезнь — мудрено таковò — да с тем и уехал. А у меня потом целую неделю все косточки ныли. Вы говорите: я одна бываю, всегда одна. Нет, не всегда. Ко мне ходят. Я смирная — не мешаю. Девушки крестьянские зайдут, погуторят; странница забредет, станет про Иерусалим рассказывать, про Киев, про святые города. Да мне и не страшно одной быть. Даже лучше, ей-ей!.. Барин, не трогайте меня, не возите в больницу... Спасибо вам, вы добрый, только не трогайте меня, голубчик.

“Oh, no, master,” she said in an anxious whisper, “don’t move me to the hospital, don’t touch me. There I’ll only suffer more torment. What use is curing me now!… Once a doctor came here like that; he wanted to examine me. I beg him: don’t disturb me, for Christ’s sake. Much he cared! He started turning me over, kneading my arms and legs, straightening them out; he says: I’m doing this for science; that’s what I’m in the service for, I’m a man of learning! He pulled me about and pulled me about, told me the name of my illness, some learned word it was, and with that off he went. And for a whole week after, every little bone in me ached. You say I’m alone, always alone. No, not always. People come to see me. I’m quiet, I don’t get in the way. Peasant girls drop in and have a chat; a pilgrim woman wanders by and tells me about Jerusalem, about Kiev, about the holy cities. And I’m not frightened of being alone. It’s even better, honest to goodness!… Master, don’t touch me, don’t take me to the hospital… Thank you, you’re kind, only don’t touch me, my dear.”

— Ну, как хочешь, как хочешь, Лукерья. Я ведь для твоей же пользы полагал...

“Well, as you wish, as you wish, Lukerya. I only thought it would be for your own good…”

— Знаю, барин, что для моей пользы. Да, барин, милый, кто другому помочь может? Кто ему в душу войдет? Сам себе человек помогай! Вы вот не поверите — а лежу я иногда так-то одна... И словно никого в целом свете, кроме меня, нету. Только одна я — живая! И чудится мне, будто что меня осенит... Возьмет меня размышление — даже удивительно!

“I know, master, that it’s for my good. But, master dear, who can help another? Who can enter into another’s soul? A man must help himself! You won’t believe it, but sometimes I lie here all alone, like this… And it’s as if there were no one in the whole world but me. I alone am alive! And it seems to me as though something overshadows me… Reflection takes hold of me — it’s a wonder, even!”

— О чем же ты тогда размышляешь, Лукерья?

“And what do you reflect on then, Lukerya?”

— Этого, барин, тоже никак нельзя сказать: не растолкуешь. Да и забывается оно потом. Придет словно как тучка, прольется, свежо так, хорошо станет, а что такое было — не поймешь! Только думается мне: будь около меня люди — ничего бы этого не было и ничего бы я не чувствовала, окромя своего несчастья.

“That, master, there’s no way to tell either: you can’t explain it. And afterward it goes out of my mind. It comes like a little cloud, as it were, and rains itself out, and everything turns so fresh, so good, but what it was — you can’t make out! Only I think: if there were people around me, none of this would happen, and I’d feel nothing except my own misfortune.”

Лукерья вздохнула с трудом. Грудь ей не повиновалась — так же, как и остальные члены.

Lukerya sighed with difficulty. Her chest would not obey her, any more than the rest of her limbs.

— Как погляжу я, барин, на вас, — начала она снова, — очень вам меня жалко. А вы меня не слишком жалейте, право! Я вам, например, что скажу: я иногда и теперь... Вы ведь помните, какая я в свое время была веселая? Бой-девка!.. так знаете что? Я и теперь песни пою.

“When I look at you, master,” she began again, “I can see you’re very sorry for me. But don’t pity me too much, truly! I’ll tell you something, for instance: sometimes even now I… You remember, don’t you, how merry I was in my day? A lively, daring girl!… So do you know what? I still sing songs even now.”

— Песни?.. Ты?

“Songs?… You?”

— Да, песни, старые песни, хороводные, подблюдные, святочные, всякие! Много я их ведь знала и не забыла. Только вот плясовых не пою. В теперешнем моем звании — оно не годится.

“Yes, songs, the old songs, round-dance songs, fortune-telling songs, Christmastide songs, all kinds! I knew a great many of them, you know, and I haven’t forgotten them. Only I don’t sing the dance songs. In my present station it isn’t fitting.”

— Как же ты поешь... про себя?

“But how do you sing… to yourself?”

— И про себя и голосом. Громко-то не могу, а всё — понять можно. Вот я вам сказывала — девочка ко мне ходит. Сиротка, значит, понятливая. Так вот я ее выучила; четыре песни она уже у меня переняла. Аль не верите? Постойте, я вам сейчас...

“Both to myself and aloud. I can’t sing loud, but still, you can make it out. I told you there’s a little girl comes to see me. An orphan, you know, a quick one. Well, I’ve taught her; she’s already learned four songs from me. Don’t you believe me? Wait, I’ll just…”

Лукерья собралась с духом... Мысль, что это полумертвое существо готовится запеть, возбудила во мне невольный ужас. Но прежде, чем я мог промолвить слово, — в ушах моих задрожал протяжный, едва слышный, но чистый и верный звук... За ним последовал другой, третий. «Во лузях» пела Лукерья. Она пела, не изменив выражения своего окаменелого лица, уставив даже глаза. Но так трогательно звенел этот бедный, усиленный, как струйка дыма колебавшийся голосок, так хотелось ей всю душу вылить... Уже не ужас чувствовал я: жалость несказанная стиснула мне сердце.

Lukerya gathered her courage… The thought that this half-dead being was preparing to sing aroused an involuntary horror in me. But before I could utter a word, a long-drawn, barely audible, but pure and true sound trembled in my ears… It was followed by a second, a third. Lukerya was singing “In the Meadows.” She sang without changing the expression of her petrified face, even keeping her eyes fixed. But so touchingly rang that poor, straining little voice, wavering like a wisp of smoke, so much did she want to pour out her whole soul… It was no longer horror that I felt: an unspeakable pity gripped my heart.

— Ох, не могу! — проговорила она вдруг, — силушки не хватает... Очень уж я вам обрадовалась.

“Oh, I can’t!” she said suddenly. “I haven’t the strength… I’m just too glad to see you.”

Она закрыла глаза.

She closed her eyes.

Я положил руку на ее крошечные, холодные пальчики... Она взглянула на меня — и ее темные веки, опушенные золотистыми ресницами, как у древних статуй, закрылись снова. Спустя мгновенье они заблистали в полутьме... Слеза их смочила.

I laid my hand on her tiny, cold little fingers… She looked at me, and her dark eyelids, fringed with golden lashes like those of ancient statues, closed again. A moment later they glistened in the half-dark… A tear had moistened them.

Я не шевелился попрежнему.

As before, I did not stir.

— Экая я! — проговорила вдруг Лукерья с неожиданной силой и, раскрыв широко глаза, постаралась смигнуть с них слезу. — Не стыдно ли? Чего я? Давно этого со мной не случалось... с самого того дня, как Поляков Вася у меня был, прошлой весной. Пока он со мной сидел да разговаривал — ну, ничего; а как ушел он — поплакала я-таки в одиночку! Откуда бралось!.. Да ведь у нашей сестры слезы не купленные. — Барин, — прибавила Лукерья, — чай, у вас платочек есть... Не побрезгуйте, утрите мне глаза.

“Look at me!” Lukerya said suddenly, with unexpected force, and, opening her eyes wide, tried to blink the tear away. “Shouldn’t I be ashamed? What’s come over me? It’s a long time since this happened to me… not since the very day Vasya Polyakov came to see me, last spring. While he was sitting with me and talking, well, it was nothing; but when he had gone, I did cry a while, all alone! Where did it come from!… But then, tears cost women like us nothing. Master,” Lukerya added, “I expect you have a handkerchief… Don’t be squeamish, wipe my eyes for me.”

Я поспешил исполнить ее желание — и платок ей оставил. Она сперва отказывалась... на что, мол, мне такой подарок? Платок был очень простой, но чистый и белый. Потом она охватила его своими слабыми пальцами и уже не разжала их более. Привыкнув к темноте, в которой мы оба находились, я мог ясно различить ее черты, мог даже заметить тонкий румянец, проступивший сквозь бронзу ее лица, мог открыть в этом лице, — так, по крайней мере, мне казалось, — следы его бывалой красоты.

I hastened to do as she wished, and left her the handkerchief. At first she refused it… what did she want with such a present, she said. The handkerchief was very plain, but clean and white. Then she clutched it in her weak fingers and did not unclench them again. Having grown used to the darkness in which we both were, I could make out her features clearly, could even see the faint flush that showed through the bronze of her face, could discover in that face — so at least it seemed to me — traces of its former beauty.

— Вот вы, барин, спрашивали меня, — заговорила опять Лукерья, — сплю ли я? Сплю я, точно, редко, но всякий раз сны вижу, — хорошие сны! Никогда я больной себя не вижу: такая я всегда во сне здоровая да молодая... Одно горе: проснусь я — потянуться хочу хорошенько — ан, я вся как скованная. Раз мне какой чудесный сон приснился! Хотите, расскажу вам? — Ну, слушайте. — Вижу я, будто сижу я эдак на большой дороге под ракитой, палочку держу оструганную, котомка за плечами и голова платком окутана — как есть странница! И идти мне куда-то далеко-далеко, на богомолье. И проходят мимо меня всё странники; идут они тихо, словно нехотя, все в одну сторону; лица у всех унылые, и друг на дружку все очень похожи. И вижу я: вьется, мечется между ними одна женщина, целой головой выше других, и платье на ней особенное, словно не наше, не русское. И лицо тоже особенное, постное лицо, строгое. И будто все другие от нее сторонятся; а она вдруг верть — да прямо ко мне. Остановилась и смотрит; а глаза у ней, как у сокола, желтые, большие и светлые-пресветлые. И спрашиваю я ее: кто ты? — А она мне говорит: «Я смерть твоя». Мне чтобы испугаться, а я, напротив, рада-радехонька, крещусь! И говорит мне та женщина, смерть моя: «Жаль мне тебя, Лукерья, — но взять я тебя с собою не могу. Прощай!» Господи! Как мне тут грустно стало!.. Возьми меня, говорю, матушка, голубушка, возьми! — И смерть моя обернулась ко мне, стала мне выговаривать... Понимаю я, что назначает она мне мой час, да непонятно так, неявственно... После, мол, Петровок... С этим я проснулась... Такие-то у меня бывают сны удивительные!

“You asked me, master,” Lukerya began again, “whether I sleep. I sleep seldom, it’s true, but every time I have dreams — good dreams! I never see myself ill: in my dreams I’m always so healthy and young… There’s just one sorrow: I wake up, I want to have a good stretch, and there I am, all as if in fetters. Once I had such a wonderful dream! Do you want me to tell it to you? Well, listen. I see myself sitting, like this, on the high road under a willow, holding a whittled stick, a bag on my shoulders and my head wrapped in a kerchief — a pilgrim to the life! And I am to go somewhere far, far away, on a pilgrimage. And pilgrims keep passing by me; they walk slowly, as if unwillingly, all in one direction; everyone’s face is downcast, and they all look very much like one another. And I see: winding and darting among them is one woman, a whole head taller than the others, and the dress on her is unusual, as if not ours, not Russian. And her face is unusual too, a lenten face, stern. And it seems all the others shy away from her; and all of a sudden she whirls around and comes straight to me. She stops and looks; and her eyes are like a falcon’s, yellow, large, and bright, so very bright. And I ask her: who are you? And she says to me, ‘I am your death.’ I ought to have been frightened, but instead I’m as glad as glad can be, I cross myself! And that woman, my death, says to me, ‘I’m sorry for you, Lukerya, but I cannot take you with me. Farewell!’ Lord! How sad I felt then!… Take me, I say, mother, dear one, take me! And my death turned to me and began to say something to me… I understand that she is setting my hour, but so unclearly, so dimly… After St. Peter’s Fast, she says… With that I woke up… Such wonderful dreams I have!”

Лукерья подняла глаза кверху... задумалась...

Lukerya raised her eyes upward… and fell to thinking…

— А то еще видела я сон, — начала она снова, — а быть может, это было мне видение — я уж и не знаю. Почудилось мне, будто я в самой этой плетушке лежу и приходят ко мне мои покойные родители — батюшка да матушка — и кланяются мне низко, и сами ничего не говорят. И спрашиваю я их: зачем вы, батюшка и матушка, мне кланяетесь? «А затем, говорят, что так как ты на сем свете много мучишься, то не одну ты свою душеньку облегчила, но и с нас большую тягу сняла. И нам на том свете стало много способнее. Со своими грехами ты уже покончила, теперь наши грехи побеждаешь». И сказавши это, родители мне опять поклонились — и не стало их видно: одни стены видны. Очень я потом сомневалась, что это такое со мною было. Даже батюшке на духу рассказала. Только он так полагает, что это было не видение, потому что видения бывают одному духовному чину. Только вот беда моя: случается, целая неделя пройдет, а я и не засну ни разу. В прошлом году барыня одна проезжала, увидела меня, да и дала мне скляночку с лекарством против бессонницы; по десяти капель приказала принимать. Очень мне помогало, и я спала; только теперь давно та скляночка выпита... Не знаете ли, что это было за лекарство и как его получить?

“And then I had another dream,” she began again, “or perhaps it was a vision; I really don’t know. I fancied I was lying in this very shed, and my dead parents come to me, my father and my mother, and bow low to me, and say nothing themselves. And I ask them: why do you bow to me, father and mother? ‘Because,’ they say, ‘since you suffer so much in this world, you have eased not your own soul alone, but taken a great burden off us as well. And things have become much easier for us in the other world. You have already finished with your own sins; now you are overcoming ours.’ And having said this, my parents bowed to me again, and I could not see them any more: only the walls were to be seen. Afterward I was very much in doubt about what it was that had happened to me. I even told the priest at confession. Only he thinks it was not a vision, because visions come only to the clergy. But here is my trouble: sometimes a whole week goes by and I don’t fall asleep even once. Last year a lady was passing through, saw me, and gave me a little bottle of medicine for sleeplessness; she told me to take ten drops at a time. It helped me a great deal, and I slept; only that little bottle was finished long ago… Do you know what medicine that was, and how to get it?”

Проезжая барыня, очевидно, дала Лукерье опиума. Я обещался доставить ей такую скляночку и опять-таки не мог не подивиться вслух ее терпению.

The lady passing through had evidently given Lukerya opium. I promised to get her such a little bottle, and once again I could not help marveling aloud at her patience.

— Эх, барин! — возразила она. — Что вы это? Какое такое мое терпение? Вот Симеона Столпника терпение было, точно, великое: тридцать лет на столбу простоял! А другой угодник себя в землю зарыть велел по самую грудь, и муравьи ему лицо ели...

“Oh, master!” she objected. “What are you saying? What patience have I got? Now Simeon the Stylite’s patience, truly, was great: he stood thirty years on a pillar! And another saint had himself buried in the ground right up to his chest, and the ants ate his face…”

Помолчав немного, я спросил Лукерью: сколько ей лет?

After a short silence I asked Lukerya how old she was.

— Двадцать восемь... али девять... Тридцати не будет. — Да что их считать, года-то! Я вам еще вот что доложу...

“Twenty-eight… or nine… Not thirty yet. But why count them, the years! Let me tell you something else…”

Лукерья вдруг как-то глухо кашлянула, охнула...

Lukerya suddenly gave a sort of hollow cough, and groaned…

— Ты много говоришь, — заметил я ей, — это может тебе повредить.

“You are talking a great deal,” I remarked to her; “it may do you harm.”

— Правда, — прошептала она едва слышно, — разговорке нашей конец; да куда ни шло! Теперь, как вы уедете, намолчусь я вволю. По крайности душу отвела.

“That’s true,” she whispered, barely audibly, “it’s the end of our little talk; but what does it matter! When you’ve gone, I’ll have my fill of silence. At least I’ve eased my soul.”

Я стал прощаться с нею, повторил ей мое обещание прислать ей лекарство, попросил ее еще раз хорошенько подумать и сказать мне — не нужно ли ей чего?

I began to take my leave of her, repeated my promise to send her the medicine, and asked her once more to think it over well and tell me: was there anything she needed?

— Ничего мне не нужно; всем довольна, слава богу, — с величайшим усилием, но умиленно произнесла она. — Дай бог всем здоровья! А вот вам бы, барин, матушку вашу уговорить — крестьяне здешние бедные — хоть бы малость оброку с них она сбавила! Земли у них недостаточно, угодий нет... Они бы за вас богу помолились... А мне ничего не нужно, — всем довольна.

“I need nothing; I’m content with everything, thank God,” she said, with the greatest effort, but with tender feeling. “God give everyone health! But you, master, if you could persuade your mother — the peasants here are poor — if only she would lower their quitrent a little! They haven’t enough land, no woods or meadows… They would pray to God for you… But I need nothing; I’m content with everything.”

Я дал Лукерье слово исполнить ее просьбу и подходил уже к дверям... она подозвала меня опять.

I gave Lukerya my word that I would carry out her request, and was already going to the door… she called me back again.

— Помните, барин, — сказала она, и чудное что-то мелькнуло в ее глазах и на губах, — какая у меня была коса? Помните — до самых колен! Я долго не решалась... Эдакие волосы!.. Но где же их было расчесывать? В моем-то положении!.. Так уж я их и обрезала... Да... Ну, простите, барин! Больше не могу...

“Do you remember, master,” she said, and something wondrous flickered in her eyes and on her lips, “what a braid I had? Remember, right down to my knees! For a long time I couldn’t bring myself to… Such hair!… But how could I comb it? In my state!… So I cut it off… Yes… Well, farewell, master! I can’t any more…”

В тот же день, прежде чем отправиться на охоту, был у меня разговор о Лукерье с хуторским десятским. Я узнал от него, что ее в деревне прозывали «Живые мощи», что, впрочем, от нее никакого не видать беспокойства: ни ропота от нее не слыхать, ни жалоб. «Сама ничего не требует, а, напротив, за всё благодарна; тихоня, как есть тихоня, так сказать надо».

That same day, before going off hunting, I had a talk about Lukerya with the hamlet’s constable. I learned from him that in the village they called her “Living Relics,” and that, for the rest, she gave no trouble at all: not a murmur was to be heard from her, nor a complaint. “She asks for nothing herself, and on the contrary she’s grateful for everything; a quiet one, a real quiet one, that’s what you’d have to say.”

Несколько недель спустя я узнал, что Лукерья скончалась. Смерть пришла-таки за ней... и «после Петровок». Рассказывали, что в самый день кончины она всё слышала колокольный звон, хотя от Алексеевки до церкви считают пять верст слишком и день был будничный. Впрочем, Лукерья говорила, что звон шел не от церкви, а «сверху». Вероятно, она не посмела сказать: с неба.

Several weeks later I learned that Lukerya had died. Death had come for her after all… and “after St. Peter’s Fast.” They said that on the very day of her death she kept hearing the ringing of bells, although from Alexeyevka to the church is reckoned a little over five versts, and the day was a weekday. Lukerya, however, said that the ringing came not from the church but “from above.” Probably she did not dare to say: from heaven.

И. С. Тургенев.

Ivan Turgenev

Ivan Turgenev’s story (1874) from A Sportsman’s Sketches, shortened by Tolstoy, who also moves one of Lukerya’s dreams; the epigraph, two lines of Fyodor Tyutchev’s, is Turgenev’s.

Translation notes

«Барин», what serfs called their master and any gentleman, is “master” throughout. ↑
Lusha is a pet form of Lukerya, Vasya of Vasily. ↑
A peasant needed an internal passport to live and work away from his village; here the mistress let him go on one. Lukerya says «пачпорт», the country form of «паспорт». ↑
An akathist is a hymn of praise sung standing. «Акафист всем скорбящим», “the akathist for all who sorrow,” recalls the icon of the Mother of God called “Joy of All Who Sorrow,” to which an akathist was written. ↑
«Осенит», “overshadows,” is the verb of Luke 1:35 in the Russian Gospel, where the power of the Highest overshadows Mary; it is also said of a thought that suddenly dawns on someone. ↑
Fortune-telling songs («подблюдные») were sung at Christmastide while trinkets were drawn from a covered dish («блюдо»), each song foretelling the fortune of the trinket’s owner. ↑
“Women like us”: «наша сестра», literally “our sister,” the common idiom for women of one’s own kind. ↑
«Петровки», St. Peter’s Fast, which ends on the eve of the feast of Saints Peter and Paul, June 29 by the old calendar. ↑
Quitrent («оброк») was the dues serfs paid their landowner, in money or in produce. ↑
«Простите», literally “forgive me,” is the old form of farewell. ↑
«Мощи», relics: the remains of those counted among the saints, venerated in the Orthodox Church. ↑
A verst is an old Russian measure of length, about two-thirds of a mile. ↑

Where each paragraph came from

From «Живые мощи» · close to the original .

What Tolstoy read · «Живые мощи», in Записки охотника, epigraph

Край родной долготерпенья —